фаршированная падаль

— Я такой пьяный, су-ка, я в драбадан, я в сопли, я в дрова, я в нули, нахуй-й! — набухавшийся Дрёмин вытирает обкусанные лиловые губы тыльной стороной ладони, раскидывает руки, удобнее располагаясь на кожаном диване, — Слава, братишка, ты как? Ох, ебать. Е-бать. Пиздец какой-то. — Стены едут пиздец, ага, — Карелин смазанно и блаженно лыбится, вливает в себя очередную стопку водки, характерно морщась и кривясь, — давай еще по стопочке и на улку, может, подышать? Ща только поссать схожу вот. Бля. Хочу еще «старочки». Ещё хочу. Кажется, я её не до конца распробовал! Пиздит как дышит, определенно. На самом деле, они налакались до полнейшего расфокуса. И людей несчастных распугали. От их истошных воплей все посетители этого кабака-барака на углу подворотни разбежались врассыпную, как тараканы. Эщкере, ебать в сраку. Антихайп, ебать в рот. — Фэйс, ты брат мне, понял? Я за тебя скина отпизжу. Без хуев! — цепляется за плечо, когда хочет вылезти из-за стола, жирная туша в узкий проём не протискивается, Слава ржёт, розовощёкий, хмельной, возмутительно милый, — ой, черт, закусывать надо было, а то совсем отъехали. Рыбки солёной закажи пока, я мигом. Наконец, выкарабкивается, чудище, громоздкий бабушкин шкаф в гостиной. Уползает в сторону сортира, пошатываясь, а Ваня наблюдает за этой репризой с замечательно приятным чувством. Алкоголь опленил и затуманил разум настолько, что хочется давить лыбу и целовать весь мир. Как жить хорошо всё-таки, не находите? Будто в патоку с головой окунули. Будто архангелы ушки облизывают. Хо-ро-шо. Очень. Всё вышло спонтанно. Слава написал в телегу, мол, го балдёжно прибухнем, кайфанем, ухлюпаемся, вся хуйня. Ваня сразу же согласился. С ровным чуваком и выпить можно. Да и любопытно было, какой Карелин вне интернетов, без всей этой (б)анальной требухи на публику, без дешевых картонных декораций погорелого театра. Оказалось, такой же как в онлайне. Простой такой, с примесью, с придурью, умеющий и поржать, и пошутить, и кулстори вбросить, и на серьезных щщах что-то затереть. Душевно всё, короче. Славик из Хабаровска, мать его, провинциальный панк, блюющий на рейве. — Чуть по дороге до толчка не обмочился! — делится впечатлениями парижанин, когда возвращается, да ещё так бешено жестикулируя, — слушай, а поехали ко мне на хату добухивать, ёпта? Тут в десяти минутах на машинке, например. — Рванули, мэн. Рва-нули. Слава светлеет, расплывается в улыбке, как только ебало не трескается. Вытирает рот и, почему-то, липкие пальцы салфеткой, вертит её, комкает, бросает куда-то, как нехуй расплачивается за двоих. Ваня для виду начинает сопротивляться, но Карелин уже всё порешал. Синий, отечный смурфик тянет Дрёмина к выходу, попутно чмокаясь в косяки, столики и редких посетителей. — Алкашку с чебупелями на твои деньжата возьмем, не переживай. Такси — тоже. У меня всего пятихатка была с собой. А, ну и корм кошакам моим купишь, иначе меня эти дуралеи загрызут дома. Ты знаешь, в каком страхе они меня держат? Я там в рабах, на птичьих правах, братка. — Оу, щи-иет, Славик. Пока они ждут такси, топчась у крыльца, Ваня выкуривает три сигареты, на что Слава только головой покачивает. Ладно, трава торкает, успокаивает, попускает, гашиш вставляет всем, алкаха веселит, там, а с никотина-то как вштыривает? Проку с вашего табака нет, то ли дело опиаты. — Я против наркотиков, — Фэйс пускает сизый дым с ментоловым ароматом в воздух и кидает бычок в лужу, — и наркоманов не уважаю. — Я тоже. Ебал их в рот. Они проглядели жизнь, вообще, — Слава моментально корчит мину полнейшего презрения и как ни в чем не бывало продолжает, — вот у меня нет друзей наркоманов! Только враги. Например, Оксимирон. Обнюханным, блять, явился, поэт. Абсурдный диалог прерывает подъехавшая машина. Разговор, типичный разве что для сюрреалистичного артхауса, возобновляется, когда оба усаживаются в хорошенький черный Ауди и катят по трассе. — А как же тот чувак, с которым ты фитовал? Овсянкин. Разве он не… — Кирюха-то? Эх, Кирюха! Он интерпретация диалектики русского бессилия, например. Надо вас познакомить как-нибудь, уверен, вы срастётесь. На этом беседа сворачивает в другое русло. В кристально чистое русло разговоров о Хабаровске, Уфе и прекрасных школьных годах. Слава рассказывает, как первый раз в жизни нацарапал циркулем свастику на руке и как ему за это вломили пизды. Ваня — об уличных драках и разборках в обезьяннике. Таксист хуеет, колесница едет. Алкоголь в бошку бьет. Когда они доезжают до богемной хаты нынешнего короля русского рэпа, водитель готов креститься пяткой, что эти два пропоицы, наконец, выходят. И так уже надышали в салоне своим перегарищем. Спасибо, что хоть заплатили. Еще и сверху докинули. В гастрономе на углу дома, Дрёмин с Карелиным закупают алкоголя минимум на целую роту голодных и измученных солдат, а сухого кошачьего корма на забитый приют для хвостатых, не иначе. Кассирша оголтело таращится на Славу с Ваней, пробивая бутылки, вискас, чебупели, сырки и одну пачку кириешек с красной икрой за тринадцать рублей. — Это для моего самого охуевшего сожителя, — расплывчито поясняет Гнойный, заталкивая всё в рюкзак и рассовывая по пакетам, — сухарики и твиттер Димы Шокка — и он уже танцует как упоротый кришнаит. Это он про Ваню. Другого Ваню. Про Ваню Светло. Хабаровский кент живет с ним весь август, распивая и раскуривая всё, что распивается и, соответственно, раскуривается, занимаясь членовредительством, создавая инсталляции и ебя абстрактных девочек в чокерах. Хотя ходят непроверенные слухи, что, скорее, Сократ ебет Платона, а вовсе не жидовских всраток, но всё это, естественно, лишь враки и хуление. Наверное. Затарившись, парни идут к кособокой, облупленной многоэтажке — новому месту жительства члена КПСС, публичному дому Сони Мармеладовой. Удивляться нечему абсолютно. Вонь и мерзость. Обоссаные парадные, обдристанные лестницы, изрисованные фаллическими символами стены с едкой прозеленью, расклеенные рекламки курительных смесей от Лионеля Месси. Это Питер, детка. Четвертый этаж, железная дверь, пустой и печальный почтовый ящик. Встречает их парень со слипшимися волосами в черных очках, а в ногах у него копошатся два котёнка, цепляясь за тапки. — Йоу, привет, парни, проходите. Чайку, может, домашней самогоночки? Лемончелло? Черемуху на коньяке?..  — МДМАшку. Ставь чебупели варить. Сказано — сделано. Троица сидит на тесной кухоньке, откупоривая вино и потроша пакеты. Мельхиор, Каспар, Бальтазар, мать их. Базарят за жизнь, за ежемесячных, за грядущие релизы, за твиты Оксимирона, Замая и Миши Крупина. Атмосферно, в общем, Дрёма, брат, залетай на фиток скорой ипишки. А вот и вода вскипела. «Посмотрим ёлочку, а потом нарисуем её». Веселуха. Ладно. К ночи посиделки сходят на нет. Петь, прыгая как обспайсованные, «Бургер» уже не хочется, алкоголь не лезет в глотку, фотокарточки для Инстаграма сделаны — можно закрывать лавочку. На пижамную вечеринку с ночевкой, рудералисом и плетением косичек на залупе Дрёмин не остается. Откланивается около полуночи и едет к себе на хату. Охуенно все. Хочется простого, человеческого выспаться. И ещё с парнями забухать, в следующий раз. На утро, Слава с Ваней, помятые и обхуюженные, вспоминают немногое. Пока Светло, лениво зевая и почесываясь, кромсает ветчину и разливает дешевое тёмное пиво по чайным кружкам, Карелин в туалете чистит шёрстку от последствий кутежа. — Садись жр-рать, Славян, — кричит Ваня, когда накрывает на стол, — хватит там намываться, блин. Нет ответа. Только шум воды и звук падения мыла. — Слав, ну вылазь! — ЕСЛИ МЫТЬСЯ НЕОХОТА — ПРЕВРАТИШЬСЯ В БЕГЕМОТА! ГРЯЗНОГО! ВОНЮЧЕГО! И БУДЕТ ТЕБЯ ПУЧИТЬ! — доносится из ванны. И чуть погодя, — АНТИХАЙП! — Ой, бля-я-ять… Безусловная романтика, ёпта. Наконец, Слава высовывается из ванны, с обмотанным полотенцем на шее, в свежей футболке, чистенький, приятный молодой человек. Парни наскоро трапезничают и опохмеляются, а потом едут за Мишей, забрать его с работы и поехать кататься по городу. Два дня компания, состоящая из Славы, Миши и Вани, ежевместе тусят и шароебятся по Ленинграду. К ним даже присоединяется Федя Букер, но после истории с Бамблом Бизи, отношения между участниками лейбла напряженные и натянутые. В воскресенье ночью троица, в конце концов, растекается по разным локациям. Мише надо отоспаться и протрезветь перед сменой, Славе — ехать обсуждать детали грядущего альбома к Замаю, а Ване… А Ване никуда не надо. Он таскается за Карелиным как бродячая собачонка, как хвостик, слепой ведет слепого, над ним уже открыто смеются по этому поводу. Мол, ты всего лишь частичка Гноя, его приспешник, евнух, беспомощный ребёнок, которому постоянно нужен кто-то руководящий, ведущий, идущий и протаптывающий дорожку впереди. Но Ване, если честно, похуй. У него ведь есть Слава. А Слава, он, ну… Ну это Слава. Он прехороший, хоть и длиннющий как жердь, со вторым подбородком, щетиной и без чокера. Разбор нюансов на квартире у Андрея медленно, но верно, широкими такими, семимильными шагами, идёт к очередной накурке. Каждый раз, когда Андрей ворчит на тему Карелинского распиздяйства, тот, невинно складывая лапки, поднимает водник, пытаясь таким образом отгородиться от нападок и забаррикадироваться от обязанностей. Там переписать, там сведение не очень. Если Хан Замай говорит, что тречок надо доработать, я еду и дорабатываю. Без проблем. За этой полемикой Ваня не следит, ему скучно. Он ползает по дивану с сижкой в зубах и переписывается с Кириллом. Кириллу тоже скучно. Кирилл варит винт. — Короче, Андрюх, не ссы, всё по красоте сделаем. Новая хип-хоп революция! — Слава, я в тебя верю. Свергнем строй, вздернем императоров, выебем игру в рот! — Срубим лавэшку и уедем в Бишкек ебать девочек и курить анашу. Наркоманы жрут наркотики вместо чая и компотика. Ой, звонят. Ща. Фэйс, братка, здравствуй! Слава хватает вибрирующий телефон, надевает худи на голое тело и выруливает на балкон. Стоит он там минут семь, то и дело заливаясь хохотом. —…да, забились, всё, ага. Через часик, например, тогда, ну. — Снюхались? — интересуется Ваня, стряхивая папиросу в пустую искажённую банку из-под сайры, — чо он там? — Хочет потусить. Поехали? — Мэн, ты еще спрашиваешь. Конечно. Только я хочу перед этим к Кириллу заехать. Ему надо еды купить, он совсем ничего не жрёт, блять. Прожевав эту горькую фразу, Ваня как-то заметно тускнеет и мрачнеет. Безразличный ко всему — и в первую очередь к самому себе — Овсянкин давно уже потоп в зловонной и вязкой трясине наркомании, почти сгнил заживо в своей двушке, почти почернел изнутри, покрылся желчью и копотью. Он, людоедом, жрал человеческие силы, человеческие души, убивал и насиловал радость, обмазывал слизью и внутренностями кишок всех окружающих, всех, кто посмел приблизиться, прикоснуться к звериной маске и не одёрнуть руку. Фаллен и тру-Гнойный, друзья, да, но зачастую это становилось невыносимым терпеть. Кирилл вечно один, Кирилл вечно заперт в своей душной, тесной, гниющей плоти и наивно пытается выкарабкаться из зыбких песков реальности путем ширки, спасибо игле, любимой, дорогой, ласковой иголочке. Укольчик — и все уродливые чудища этого кровожадного мира рассасываются и испаряются, а сам ты жи-вой, залитый эфиром, нежностью и удовольствием. Кирилл, бедный, милый Кирилл. Ну вот как? Не бросать же его такого. Он же так талантлив. Милый, милый хрустальный мальчик. — Главное, чтобы на этот раз он впустил нас в квартиру, а не выл за порогом, — откликается Слава. Ему это тоже неприятно, его это тоже гнетёт в перерывах. Кирилл и его ближний. Парни прощаются с Замаем, которому через пару часов на самолет, да на Родину. Так он бы присоединился к паломничеству, конечно. Карелин и Светло успевают купить пять бутылок водки за полчаса до закрытия магазина, а также всякую бакалею, чипсики себе и фарш. Единственное, что Овсянкин ест сейчас с удовольствием, от чего его не воротит, это домашние котлеты с рисом, беляшики или пельмени, жирные, сочные, помогающие ему не отбросить коньки с голодухи. К закопченному двору с тремя кривыми соснами, где живет Кирилл, Слава с Ваней подъезжают уже затемно. — Мы договорились с Дрёминым, что он подъедет сюда, и мы рванем в бар, — объясняет Карелин свой замысел, а когда замечает подъезжающее такси и молодого человека, выходящего из автомобиля, кидает зигу, — а вот и братишка! Русский рэп сосёт твой хуй? — Гэнг щиет, нахуй. Где мы? — Возрадуйся, мы в святыне пих-поха, — они пожимают друг другу руки и заходят в открытый — спасибо вечно выломанной двери — подъезд, — к Кириллу приехали, твоему главному фанату, можно сказать. Присоединишься? Мы его навестим, а потом хоть в семнашку. — Бля, разумеется, обеими руками за. Первый этаж, черная деревянная дверь, «серые стены, мутные окна», жуткие мученические вопли, доносящиеся из глубин квартиры. — Эй, Кирюх, отворяй, нахуй, свои приперлись, — Ваня пинает носком ботинка хлипкую дверь, и она, по классике, со скрежетом отворяется. Вани и Слава переглядываются и осторожно заходят внутрь. У Дрёмина почему-то очень сильно колотится сердце, будто он пришёл не к очередному реперку на хату, а к самому Дьяволу, совершить сделку или упасть в ноги. Что-то мутнит его сознание, а ведь он абсолютно трезв и чист. Бездна, леденящая пропасть, пузырящаяся клоака, которая смотрит в тебя. Она над, она под, она капает на тебя с потолка, из расщелин и морщин штукатурки. На грязном полу разлита какая-то жижа, валяются трупики ласточек и воробьёв, обглоданные говяжьи косточки и ребрешки. Инсталяция из могилок, венский акционизм, распоротые брюшки, оторванные крылья, и это только коридор, а на стенах — хуево видно, но видно, — цитаты, рисунки, прочая заумь. — Кирюх, мы пожрать купили, — ноздри щекочет запах падали, дерущая горло гарь, зловоние, разбросанное по углам битое стекло, — Кирюх? Дрёмину становится ощутимо не по себе, когда они заходят в зал. Парень, парень в желтой маске и разорванной тельняшке, лежит поперек комнаты и жует стебель акации. Он пялит в потолок, исписанный под купол храма, под лик иисуса, и это явно была кропотливая работа талантливого иконописца. Карелин, по пояс увязший в темноте и мраке, подходит к Овсянкину и прикасается к его ледяным рукам. — Поднимайся. Ты чего опять? — Мой ангел. — Ну что такое? — Мой гнойный ангел, я наблюдаю за винтовым рассветом. Я свидетель того, как загорается на небе солнце мертвых, как оно испепеляет осколки нашего сознания, — он тянет руку, трясет ей и гладит Славу по косматой, взлохмаченной голове, — ты чувствуешь это? Чувствуешь, как зудит мясо? Как оно слезает с костей цвета слоновой кости? — Кирилл… Овсянкин с трудом поднимается, неловко держась за Карелина, и, шлепая босыми ногами, направляется на кухню, где на крохотном столике разложены какие-то лесные травки, вербочки и янтарные статуэтки. — Я лечусь, зря вы волнуетесь. Мне лучше, мне намного лучше. Ваня, не знаю, что ты так переживаешь. Я лечусь. Светло, тем временем, раскладывает мясо в пакетах по углам морозилки и ставит чайник. В квартире холодно. Дети подземелья, умирающая Маруся, плоть Христа в холодильнике, Кирилл её жарит, наверное, не сырым же. — Кирилл, ну что же такое опять? — Ваня трет давно сожжённые веки и морщится, — мы же, ну, мы помочь хотим, зачем ты нас в грязь втаптываешь? — Ваня, я сшил, — Овсянкин перебивает и шаркает в комнату, на ходу размахивая окровавленными бинтами на конечностях как алым вымпелом, — смотри. Смотрите. Он показывает сшитую из марлевых повязок рубаху и тут же напяливает её, красуясь. «Теперь мне никогда не будет больно». Дрёмин, в свою очередь, в отупении пялится на происходящее. — Ваня Дрёмин, Ваня Дрёмин пришёл навестить меня? — Кирилл подходит вплотную, и парня, будто тайфуном накрывает, снимают болванчика с болтов, и он безвольной куклой падает на пол, — горжусь тобой, мальчик. Фэйс сглатывает, таращась на умалишенного, и хватается за стену. Его мутит. Пахнет йодом. — Боишься? — зловеще хохочет Кирилл, поправляя маску, из-под которой видно желтушную кожу лица. — Боюсь, — признаётся парень. — Не надо, смотри на всё сквозь линзы из красного фосфора. Они вчетвером пьют сладкий чай с плюшками, водку и рассказывают что-то из новостей и, в конце концов, расходятся только к самому утру. Точнее, уходят Карелин и Светло. Дрёмин остаётся. Его попросил об этом Кирилл. Его попросил об этом Кирилл — и он с лёгкостью выпроваживает Фаллена и Гноя. Они сидят на полу, подогнув ноги, целясь взглядами друг в друга. Взгляните на живого и мёртвого через эту грязную, изляпанную витрину. — Интересно? — Интересно. Винтовка, винт, первитин, аптека твой кафедральный храм, баян твоя свечка, не забудь облить себя бензином, пока варишь. — Я научу. Кайф, прилив сил, лютое, бешеное, нечеловеческое желание жить, наслаждаться, вкушать мир, заниматься сексом, писать стихи, песни, мчаться по дорожке, убегать от демонов, хохотать, падать с обрыва. — Я просто посмотреть. Просто посмотреть. — Ты видишь во мне то, что хотел бы видеть в себе. Но ты боишься. Ты трус, Ваня? — Нет…боже, нет, конечно…да я… — Тебе всегда не хватало чей-то ласковой руки, беспомощный ребенок. Тебе не хватало нежности, заботы, поддержки, может быть, любви. Ты забыт. Ты брошен. Ты однодневка. Люди забудут о тебе после пары хитов, и ты станешь таким же. Я протягиваю тебе руку сейчас. Я могу спасти тебя. — Нет… — Та девушка. Она никогда тебя не полюбит. Она не полюбит тебя так, как полюбил я, понимаешь, Ваня? — Зачем ты обманываешь меня? Зачем ты мне всё это говоришь?! Горячие слёзы обиды и жалости к себе, Кирилл тянет бледную руку к татуировке под правым глазом, гладит шершавыми подушечками пальцев, стирая чистую солёную каплю. — Ну нахуй это всё? — Дрёмин хнычет, его выворачивает, глаза слезятся, душа обливается кровью, попал в сердцевинку, — ты зачем мне сердце прожигаешь? — У нас с тобой нет сердец, только гниющие, мокнущие обрубки. Нас, уродов, никто не полюбит. Давай любить друг друга. Давай любить боль. — Боль, да, я люблю боль, сделай так, чтоб было больно. — Сперва я сделаю тебе хорошо. Пробежим марафонский забег. Рассвет, на кухне разложены блоки спичек, специальные, с фосфором, спирт, йод, перекись водорода, «Мистер Мускул», уксус, бензин, соляная кислота, «Трайфед», хитрые манипуляции, псевдоэфедрин, смешивание с водой, охлаждение, Ваня стоит рядом, не курит, наблюдает за исколотыми руками Кирилла, умело приготавливающими инъекцию. Вена в локтевом сгибе, прежде чем вколоть содержимое шприца, надо оттянуть поршень на себя, кровь, вишневая, гранатовая, должна впрыснуть в баян, значит, попал иглой. Они ставятся одним шприцом, передавая его, как эстафету из рук в руки. Раствор прозрачный, фосфор отошёл. Ваня сам не может. Кирилл берет его руку, выгибает и ставит сам. — Ураган… — Нравится? — Кайф… — Приятно? Кто ещё так может кроме меня? — Кирилл, я люблю тебя, брат. Сними гримасу. Овсянкин чертыхается, но стягивает маску, и он красивый, правда у него белый шрам на всё лицо, но это не смущает, всё равно эстетично. Ваня хватает его лицо руками, наклоняется и накрывает его сухие тонкие губы своими, нежными и мягкими. «Можно сказать так, винт вызывает сильную похоть. Так как первитин — психостимулятор, то, соответственно, он активизирует очень сильное половое возбуждение» Ванины руки скользят, летят по больной, скрюченной спине Кирилла, они гладят его по короткому ежику волос на голове, и Кирилл воет и подставляется под ласку. «Наркоманы, обколотые винтом могут часами заниматься сексом. При этом чувство усталости полностью отсутствует» — Ты такой красивый, — Дрёмин целует куда-то в челюсть, заставляя приподнять подбородок, — ты такой прелестный. — Да-да. Конечно. Раздевайся. И он повинуется. Стягивает джинсы, футболку, чмокает Овсянкина в шрам на плече, зализывает другую кровоточащую ранку на запястье, на его губах железный привкус отравленной, гнилой крови, ему нравится, а Кирилл тем временем ищет замутненным взглядом место в квартире, относительно не загаженное, где можно было бы расположиться. Не находит. Они голые на холодном полу, рядом последствия ширки. Тощее тело Кирилла нависает над Ваней, у него впалая грудь и ожоги. Они ебутся так, без гондона, без смазки, потому что похуй, и так сойдет. Оргазм за оргазмом, винтовая лестница, время летит как бешеное, растворяются в удовольствии, в йоде и сперме. После, спят сутки. Последствия трипа. Просыпаются и вмазываются еще. Пока Кирилл варит винт и домашние пельмени, Ваня читает его стихи. Они написаны вертикально, как в Библии, и сам Овсянкин будто сошёл со страниц Библии, стройный и идеальный, изрытый ранами и струпьями. Неделя сгорает за неделей. Никаких отходняков, только концентрированный кайф. Всё срастается крайне удачно — у Антихайпа осенний тур, им некогда, они не навещают, они не видят то, во что превратился Дрёмин. Бледная тень, тонкие волосы, язвы по всему телу, синие руки. Кирилл протягивает ладонь, в ней — таблетка, «будет еще лучше, будет еще прекраснее», Ваня встаёт на коленки, Овсянкин кормит его с рук. Дрёмин лижет руки, которые бьют, гладят и дают ему шприц, он в рабстве, он недостоин и тени Кирилла. Кирилл любит Ваню, Ваня любит Кирилла, всё это фикция, они оба любят лишь наркотики и неделимую смерть. Через три дня заканчиваются препараты и еда. Идти на улицу нельзя — тут же скрутят мусора. Ваня плачет и трясет Кирилла за плечо. — Дай мне что-нибудь, сука, дай мне, дай. — Тебе хватит. — Дай, блять! Он замахивается, но Овсянкин сильнее, он прожженный и не такой ослабленный, поэтому удара не получается. — Что ты сделал со мной! — Бог дал людям рай, а они поддались искушению. — Заткнись! Дай мне что-нибудь из своего, ты же ссаный торчок, у тебя должно быть что-нибудь от ломки. — Это будет лишь кратковременная ремиссия. — Мне похуй! Пожалуйста, пожалуйста, дай мне хоть что-то. Мышцы выкручивает, к горлу подступает рвота. Дрёмин заблевывает пол и ноги Кирилла. Потом слизывает. Они опять ебутся, но кайфа уже никакого, член проникает в тело, и это вызывает только боль, Ваня больше не хочет Кирилла, он хочет ширку. — Это всё ты, — Ваня докуривает последнюю сигарету, сидя голый на окне и смотря в небо, — ты внутри меня теперь. Кирилл обнимает его со спины, но Дрёмин дергается и сбрасывает руки. — Я ухожу. — Куда? — Не знаю, лечиться, восстанавливаться, записывать новые треки. Я не хочу так больше жить. Он тушит сигарету об язык и бросает бычок в раковину. — Прощай. Ваня откапывает в хламе квартиры свою одежду, одевается, его мутит. Кирилл ищет что-то на кухне, но Дрёмину уже всё равно. Похуй, пляшем. Надо бежать. Когда он выходит в коридор и собирается открыть дверь, в лопатку по самую рукоятку, гладко, как по маслу, влетает кухонный нож. Ваня орёт и падает на спину. Под ним кровавая лужа. Овсянкин наблюдает за этим, затачивая еще один. Даже мертвый Фэйс красив как Апполон, ебать холодное мясо странно, экзотично, модно-молодёжно, Кирилл и не такое делал в своё время. Длинные ледяные ноги на плечах, голое тело в алой крови, из распоротых ран сочится, отрезал кусочек, вырезал имя, отрубил крылья, а Ваня всё также желанен. Дикая похоть и дикий голод — то, что убивает и испепеляет изнутри сильнее наркозависимости. И всё это может утолить один единственный человек. Жаль, что насытить каннибала до конца невозможно. — Алло, да, Слав, привет, как поживаешь?  — в квартире стоит приятный запах варенного мяса, прям как в обыкновенных домах, — приходите с Фалленом сегодня ко мне на ужин, я фарш домашний сделал и пельменей налепил. — С радостью подкатим. Слу-шай, а ты случаем не знаешь, куда Фэйс делся, месяц от него вестей никаких. — Нет, Славик, вообще нет. — Ну ладно, жди. — Эщкере, Славик.