Мама, мама, мамочка, я все еще живой?

В мое сознание прорываются звуки. Легкое громыхание кружек от нежного порыва ветра из кухонного окна; запах лесной листвы и пресная свежесть; дуновение, несущее аромат бьющейся по артериям этого места жизни здешних лесных озер — все это вытаскивает меня из забытья. Я стою у окна в зале своего дома, за моей спиной кухня, прихожая, ковры, мебель, тепло, домашний дух, и, раскрывая свои веки, точно одеяло откидывая коматозным утром, мои глаза созерцают перед собой пейзаж сердца этого густого леса. В нем бьются венки молодой осоки, в нем пульсируют жизнью многовековые и извилистые, как талия возлюбленной, деревья. Я так люблю это. Мои уста будто умеют думать и сами по себе совершают танцевальное движение жизни — легкая улыбка, и та чуть подрагивает. Самое первое, что отделяет жизнь от существования. Самое древнее. Я спокойно моргаю и замечаю, как шевелятся кругловатые листья этих ярко-изумрудных, отнюдь не пышных деревьев. Под их тенью, разлегшись, точно кот на коленях хозяина, колыхалось тонкой рябью глубокое темное озерцо. Эта рябь — дыхание. Я усмехаюсь и, проведя тонкими пальцами по деревянному подоконнику своего старомодного, но наполненного душевным спокойствием дома, кладу опустевшую алюминиевую кружку на тот самый подоконник. Выдыхаю. На дне плещется темный черный чай, что уже прилично остыл, но мне больше не хочется его допивать. Я устремляю свой взор в прибрежные заросли, на темную, отдающую синью гладь, а после перевожу взгляд на середину этого озерца. — Красавица, — бросаю я, не следя за интонацией, от чего кажется, что мой голос звучит юно и распутно. Я мысленно извиняюсь и повторяю на тон тише, нежнее и трепетнее: — Красавица. Дорогая. Рябь на озере еле заметно усиливается, я чувствую заинтересованный трепет из-под толщ воды, и он несравним в собственной сладости с человеческим. Это вынуждает меня вытянуть голову и чуть податься вперед, преодолевая подоконник, вылезая в открытое нараспашку окно. Свет прорезается сквозь листву и падает мне на лицо, вынуждая жмуриться. Это вызывает мою улыбку. Я так люблю ее. — Я хочу тебе кое-что сказать. Это важно, — добавляю я со смешком и, улыбаясь до ямочек, жду. Суть вот в чем. Если рассказывать подробно, то легче емко написать в одно предложение: «вся моя жизнь была похожа на сказку, и, как и во всех приличных сказках, речь в ней велась о чувствах двоих разных, но чувствами невероятно близких существ, даже если казалось бы, что это не так». А если кратко, то просто в ней. Под кожей воды скользит белоснежное тело, не лишенное грации. Ох, она двигается, точно дочь морского царя, и я бы отплатил за нее всем, что я нажил. Мы просто подростки, но я знаю точно, что мои чувства взаимны, ведь я точно знал ее вечность. Боже, дай мне силы не прикусить язык. Домик мостится вплотную к воде, и подплывает моя русалка очень близко прежде, чем высунуть свою голову из воды. Она, такая сказочная и невообразимая, раскидывает от своего появления брызги, точно бриллианты, и сердце мое бьется быстрее, а когда она, такая миниатюрная и стройная, залезает повыше на небольшой декоративный уступчик моего дома, чтобы хотя бы начало моего подоконника было на уровне ее носа, он, этот кровеносный бутон пиона, расцветший в груди, замедляет мой пульс и разносит по венам тончайшую, детскую не то, что радость — эйфорию. Эдакое предвкушение, но в сто раз сильнее и утонченнее. — Я слушаю тебя, — точно нараспев, но с легчайшим трепетом в голосе молвит она тихонько-тихонько, и я склоняю голову так, что мои каштановые несобранные пряди еле касаются ее лица, о, Небо, ее прекрасного, аккуратного и живописного лица, по гладким щекам коего стекают капли прозрачной воды, застывшие и на ресницах. В ее голубых очах, на ее темных волосах, на ее бледных губах, на ее теле играют отблески света чистейшей души, и я превозношу момент так сильно, что задерживаюсь на пару секунд прежде, чем ответить. И так по-дурацки улыбаюсь. — Я люблю тебя, — произношу я на последнем выдохе еще тише, точно так и должно быть сказано, и, не стирая улыбку, прикрываю свои глаза, ибо знаю ответ наперед, хоть и немножко сомневаюсь, как и любой человек. И моих уст касается ее ответ. Божественный момент. Мягкие и холодные губы я сминаю в своих с неописуемым благоговением, точно первый снег, и она, чудо этого мира, подается на мою аккуратность, а я протягиваю ладонь наугад, и не ошибаюсь, огибая, точно пианист проверяет грань между одной клавишей и второй, пальцами своими дрожащими изгиб ее подбородка, огибаю ее идеальный профиль, точно проверяя грань между реальностью и сном, но забываю об этом, ибо та отстраняется, мягко выдыхая на мои уста дыханьем отлива, и чуть опускается, не смея отдаляться слишком далеко. Я усмехаюсь, я усмехаюсь так по-доброму и чутко, касаясь своим лбом ее лба, такого холодного, что человеческая, ненавязчивая боль отступает от моих лихорадочно сжимающихся легких… Я бы научился дышать под водой ради нее, чтобы смотреть, как она танцует, собирая нечто для своих девичьих украшений. Я бы научился летать, чтобы рассказать ей, как вблизи выглядят звезды. И что самое главное… — Ты бы отдал жизнь за меня? — вопрошает она еле слышно, а я, как слепой котенок, но счастливый человек, касаюсь нынче такими же холодными устами ее лба, и буквально чувствую, как она подрагивает. Мне не страшно, что это дрожь химеры, желающей растаять. Я — химера. А иначе, как человек вмещает в себя столь много злобы, любви и желания жить одновременно? В моей груди сжимается сердце, а я, как дурак, и не сдерживаю наплывающих на глаза слез искрящегося счастья, и это делает меня необыкновенно живым, делает самым важным каждый происходящий со мною момент, ведь вдруг он окажется последним? Мы живем вместе так давно. Мы живем вместе с шести лет, и мне уже девятнадцать, а, кажется, я жил тут всю вечность и не уходил дальше, чем на полмили. Поцелуи ее такие же сладкие, как кусты дикой земляники, я точно помню. — Я бы отдал все свои следующие жизни и эту тоже, — в голосе моем таится дрожь звездой колыбели, трепетная, точно я раз и навсегда дал клятву, а мне не страшно, а я готов, а я хочу. Мое тело тлеет под ее любовью, наполняясь холодом прудов, озер, рек, морей и океанов. Мое тело вмещает жизнь, и я вмещаю в нее любовь. Ведь я так люблю это. И она смеется, прикрывая глаза, и откидывает голову. На ее руках играют отблески с маленьких чешуек, отдающих легким голубоватым блеском, как и ее хвост, и я, кажется, навсегда продаю свою душу. Ох, мама. Я надеюсь, ты простишь меня. Ведь я так люблю ее. А она, это сказочное создание, вновь поддается вперед, и на полутон громче говорит, точно оглаживая голосом мое сердце, касаясь, как мягко касается кожи перо, щекотливо играет на струнах моей души: — Ты уже говорил это в прошлой жизни, любимый! И тогда, не успеваю и одуматься я, она вновь плавно, но с толикой резкости припадает к моим губам, точно совершая глоток, глоток кислорода, прямо из моего горла, а меня обжигает льдом. И только сейчас я ощущаю, что падаю. И я так боюсь. Мои ребра принимают код для открытия, чтобы я мог вместить весь мир, но из пальцев выпустить свой. Все, конец. Мои конечности неожиданно абсолютно неподвижны уже тягостных пару лет, безжизненны груду минут, поцелуй застревает у меня в горле, и зрачок упирается в побеленный потолок. Я падаю. Спасите. Единственное, что я слышу, когда мой умирающий мозг заканчивает свой видео-ряд, я запоминаю до следующей жизни, это становится первой и последней фразой, коя встречает меня и провожает всегда в очень долгий путь до новой встречи. — Боже, он открыл глаза! И все чужие мольбы остановить это опаздывают, а меня накрывают темные воды, и я все еще падаю прямиком в озеро на дне своей души, меня затягивает холод и любовь морских пучин. Мою душу унесла русалка, и я совсем не против. Отступает страх, а я постигаю мир ее глаз. И теперь меня точно не надо спасать. Я, человек, отключенный от аппарата жизнеобеспечения после продолжительной комы, закончил свое земное существование на эту короткую жизнь. Я - человек, полюбивший русалку всей своей жизнью и даже чуть больше.

Но мама, мама, мамочка, если ты еще меня слышишь… Ответь мне, я правда все еще живой?