Барашек

Яков Петрович открыл глаза и машинально провел рукой по волосам, вздыхая. За все немалые годы жизни ничего так и не изменилось на его голове – злосчастные кудряшки Гуро преследовали его каждое утро, кажется, со временем завиваясь еще сильнее, чем прежде. Яков Петрович опустил ноги с кровати, зевая, и прошел к умывальнику, стараясь не смотреть не столько на свое заспанное лицо, сколько на волосы. Плеснув в лицо ледяной водой, он окончательно проснулся, и все же решился взглянуть на себя. Как обычно – понемногу отрастающая щетина и нечто на грани, что скоро начнет напоминать гнездо, на голове. Гуро снова вздохнул сам себе, и принялся брить лицо. Нужно было еще уложить волосы, и Яков Петрович почти уже закончил, когда в дверь постучали и почти сразу же, не дожидаясь ответа, в комнату вошел Гоголь. - Яков Петрович, - начал он неожиданно бодро, но осекся, встречаясь с испепеляющим взглядом Гуро, молниеносно успевшего прикрыть еще не прилизанную часть волос. - Николай Васильевич, я бы попросил вас выйти и дать мне закончить утренний туалет, - сохраняя самообладание, произнес следователь. – И впредь не врываться сразу же после стука. - Извините, - как провинившийся ребенок потупился тот. – Я подожду вас за дверью. - Вот и прекрасно, - себе под нос буркнул Гуро, когда за Гоголем захлопнулась дверь, и повернулся к зеркалу. Не хватало, чтобы писарь узнал, что у Якова Петровича на голове на самом деле – эту великую тайну не знал никто, кроме матушки Гуро. Зайди Николай Васильевич чуть раньше… следователь помотал головой, прогоняя эти мысли. В конце концов, все люди имеют право на личное пространство и какие-то маленькие странности. … Гоголь все утро и весь последующий за ним день размышлял над ситуацией, произошедшей в комнате Якова Петровича. С одной стороны, Гуро можно было понять – вот писарю бы тоже не понравилось, если бы к нему ворвались с утра, когда он еще лицо не умыл или наводил бы гигиену во рту. А с другой – что-то здесь было странно. Зачем следователь прикрывал свою голову? Почему так сильно рассердился? Нет же ничего такого секретного или постыдного в том, что твои волосы непослушные – Гоголь знал это не понаслышке. Яков Петрович Гоголю нравился. Нравился как личность, как наставник. И нравился, как мужчина. Еще когда писарь стоял у камина в собственном доме, сжигая книги, он думал не о них, не об этих бездарных текстах, с треском полыхавших перед ним, а о встрече с Яковом Петровичем. Ему сказали, что Гуро очень, очень умен, и умеет распутывать даже самые сложные дела. Встретившись с ним буквально на четверть часа, Гоголь готов был поверить всем этим словам, и подписаться под каждым. Но кроме всего этого, Яков Петрович был чрезвычайно хорош собой, властен, во всех его движениях чувствовалась внутренняя сила, и что-то было в нем такое, что притягивало Николая Васильевича, как магнит. Гоголь поймал себя на раздумьях, что он был бы не против даже завести отношения с этим человеком. А если писарю был кто-то небезразличен, он старался как можно больше проводить с этим человеком времени, и как можно лучше узнать его. Таким образом, Николай Васильевич решил для себя при любой подвернувшейся возможности узнать, что же такое секретное делал с утра Яков Петрович. Возможность подвернулась на следующее же утро, когда Гоголь, уже немного подзабыв про вчерашнее, так же одновременно со стуком влетел в комнату Гуро, чтобы рассказать о своих ночных похождениях, и тут же застыл на пороге. На кровати сидел только что проснувшийся Яков Петрович и глядел на писаря вмиг прояснившимися глазами, выражавшими за каменное лицо весь спектр эмоций – от ярости до паники. Николай Васильевич большими глазами смотрел на кудряшки Гуро, его брови медленно ползли вверх, а рот, застывший было буквой «о», так же медленно растягивался в улыбку. - Уйдите, Гоголь, - устало нарушил тишину Яков Петрович, закрывая глаза и пряча лицо в ладонях. – Просто уйдите. Гуро опустил голову, зарываясь пальцами в злополучные волосы. Теперь Гоголь побежит трезвонить Якиму, Яким расскажет первому встречному, первый встречный – еще кому-нибудь, Господи, да в этой деревне все всё про всех знают! Вдруг он услышал приближающиеся шаги, а потом матрас на кровати рядом с ним немного осел под весом присевшего справа человека. Гоголь?.. - Барашек, - тихо и ласково произнес Николай Васильевич. Якову Петровичу не могло это послышаться. Он опустил руки и повернулся к Гоголю: - Как вы сказали? - Барашек, - так же повторил писарь, улыбаясь. – Можно?.. – он вытянул руку. - Господи, - обреченно вздохнул Гуро, решая, что терять ему все равно уже нечего. – Можно. И Гоголь аккуратно погладил кудряшки Якова Петровича. - Теперь всем расскажете? – горько спросил следователь. Гоголь хитро улыбнулся: - Только если разрешите вас поцеловать, Яков Петрович. *** - Ну наконец-то, барин, а то я уж думал, так никого и не найдете, - ворковал Яким вечером, когда Гоголь взял свою подушку, заявив, что идет спать в другую комнату. - Вот что ты опять начинаешь, Яким, - отмахнулся писарь. – У нас с Яковом Петровичем платонические отношения. - Я говорил вам, барин, сколько моих детей от таких платонических отношений по России бегает?..