Не так уж плохо, верно?

      Макои была немного похожа на Радунхагейду. Не внешностью — словами, действиями. Чем-то прошлым. Она была полукровкой, поэтому Радунхагейду было легче понять её, легче довериться. Макои была онондага — «человеком холмов». В извращённом Яблоком мире все индейские племена подвергались тирании короля Вашингтона.       В Макои было больше от белого человека — она могла снять с себя рысью шкуру, надеть платье и подвязать волосы, — и только при внимательном рассмотрении в ней заметили бы кровь ирокезов. Радунхагейду не отводил взгляда, рассматривая молодую женщину, так внезапно присоединившуюся к повстанцам. Слишком светлая для «детей леса» кожа, нетипичные зелёные глаза, но густые чёрные волосы и округлые черты лица. Она носила светлую рысью шкуру почти так же, как носил волчью шкуру Радунхагейду. Часто сжимала в исступлении рукоять кинжала, так, что белели костяшки.       Для сложившейся ситуации Макои была слишком улыбчивой. Ассасин часто замечал, что за этой улыбкой лежит что-то резкое, нервное; что рысья шкура скрывает туго натянутую струну, готовую вот-вот порваться и выплеснуть весь гнев. В их сражениях с Вашингтоном было много плохих моментов. Продвигаясь по оккупированному Бостону, Радунхагейду видел все бесчестья, которые творили солдаты. Видел, как у граждан отбирают нажитое добро, как расстреливают невинных, но поделать мало что мог.       Радунхагейду не любил прикосновения. Макои же трогала всё и всегда. Когда случалось что-то плохое, женщина тихо прикасалась к его руке и говорила: «Эй, индеец, всё не так уж плохо, верно?»       Хотя было очень плохо.       В Бостоне у них было убежище. Совсем маленькое — такое не могло вместить и десяти человек. Поэтому Радунхагейду, привыкший к просторам лесов на Фронтире, часто выходил на улицу и забирался на крышу. Потом к нему стала присоединяться Макои. Поначалу они молчали. Радунхагейду держал в душе такую неимоверную тоску по прежним временам, знал, что его никто не понимает. Этот мир для них — единственный. И он не знал, исправит ли Яблоко всё то, что случилось, когда он сможет победить Вашингтона.       — Эй, всё не так плохо, — сидящая рядом Макои аккуратно накрыла своей ладонью руку мужчины.       — Ты не понимаешь... всё не так здесь. Так не должно быть.       Свободной рукой Макои сняла с головы капюшон из шкуры и глубоко вздохнула. Вплетённые в волосы вампум тихо зазвенели, ударяясь друг о друга.       — Ты потерял мать, Радунхагейду. Потерял половину племени, Мать Рода, и почти умер. Но... всё не так плохо. Потому что ты сам жив.       — Все онондага ушли. Почему ты осталась?       Женщина улыбнулась и подтянула ноги под себя. Неосвещённые улицы Бостона изредка прорезали огни факелов и масляных ламп — солдаты миновали свои посты. Громко стрекотали ночные цикады, а изо ртов двух полукровок, сидящих на крыше, шёл пар. Приближалась зима.       — Мать моего отца рассказывала очень красивые сказки. Белые люди не могут так, как и не могут принять того, кто отличается от них. Из города меня изгнали, но в племени приняли. Моя любимая сказка — очень грустная. Она про мать-рысь, у которой было два котёнка. Она была совсем одна и должна была пройти долгий путь до убежища, оберегая детей. Но это грустная сказка, потому что до убежища мать-рысь добралась одна. Котят утащила стая волков.       Макои подняла голову вверх и улыбнулась. Струна под рысьей шкурой напряглась — Радунхагейду понимал, что женщина осталась по личным причинам. Он решил, что спрашивать — лишнее. Незаметно для самого себя, мужчина сжал в ладони руку Макои.       — В ту ночь звёзды говорили с матерью-рысью.

***

      Радунхагейду следил за ней. За тем, как она двигалась в бою, как карабкалась по деревьям и домам, и то, с какой яростью Макои убивала солдат, в какой-то степени вдохновляло его. Не всё потеряно в этом мире, есть те, кто рвётся в бой, кто хочет покончить с бесчинствами Вашингтона. Когда они, израненные, сидели в убежище и переводили дух, Макои улыбалась и шумно вздыхала.       — Всё не так уж плохо, верно?       Когда они уплывают из Бостона в Нью-Йорк, Радунхагейду, наконец, осознаёт то, о чём давно догадывался. На берегу — Вашингтон да несколько охранников. Умирающий Ганадогон приковывает внимание бывшего ассасина, что позволяет королю вернуть посох. Яблоко угрожающе направлено на индейца. Радунхагейду видит боковым зрением — Макои подкрадывается сзади, натянув на голову капюшон и почти слившись с рысьей шкурой. Пики на мушкетах солдат холодом обжигают спину метиса. Макои прыгает и сбрасывает Вашингтона с лошади. Минутное замешательство солдат — их смерть. Радунхагейду пропускает удар, и в ушах звенит.       — Ты намного отвратительнее их всех, потому что полукровка, — слышит индеец.       Радунхагейду не знает, к кому обращается король. Клокочет злость, она придаёт сил, но не скорости.       — Вы все проклятые волки! — кричит Макои.       Радунхагейду не успевает добежать, потому что посох с Яблоком неистовой силой придавливает его к земле. Он не может двигаться, но может видеть. Видеть, как Макои бежит к Вашингтону, сжимая в руке рукоять кинжала. Как отвращение появляется на лице бывшего генерала.       — Ты должна была умереть в деревне со своими щенками!       Радунхагейду пытается вырваться, сила посоха слабеет, потому что теперь направлена не на него. Он понимает: мать-рысь — это Макои. Когда он может встать но ноги — всё уже кончено. Громкий топот копыт уносит сбежавшего Вашингтона, а Макои стоит, покачиваясь. Затем падает на землю, поднимая ворох пыли. Радунхагейду опускается на колени, придерживает её голову. Рысья шкура пропитывается кровью, Макои улыбается.       — Эй, индеец, всё не так уж плохо, верно?       Радунхагейду ощущает тоску, когда Макои проводит пальцем по рисункам на его щеке. Он хочет что-то сказать; то, что обычно говорят умирающим в его племени. Но все слова застревают в горле. Он успел привыкнуть к ней. Просто привыкнуть. Она только что сражалась с ним, а теперь лежит, сжимая другой рукой края раны на боку. Радунхагейду не нравится этот мир. Он полон тоски и несправедливости; но в его настоящем мире он может...       — Я найду тебя там, Макои. Khenorо́nkh:va*.