Мы горим

Я был пьян. Я был так пьян, боги всемогущие. До беспамятства, до тошноты заливал в себя алкоголь прямо из горла. Не знаю зачем. Может чтобы унять гребанную дрожь в пальцах от нот голоса, который въелся в кожу, отравляя, лишая защиты, делая слабее. Я не помню дорогу домой, хотя точно знаю, что считал каждый шаг, каждый фонарный столб на пути, каждый прерывистый вдох и рвотный позыв. Он не закрыл дверь. Он же знал, что я вернусь, хах, черт, неужели все настолько очевидно? Я не помню ничего о том, как попал в квартиру и сколько провел в дороге, заваливаясь в сточные канавы и трепыхаясь там, словно рыба, выброшенная на берег. Не помню, где был, где пил и кого пытался склеить в тех злачных притонах. Так почему же я помню его глаза? Испуг в них, что пробирал до костей волной неконтролируемой похоти, когда я сжимал его шею своими пальцами. Почему ты так смотришь на меня, черт тебя дери, мелкий ты ублюдок? Не говори что не знал! Не говори, что не видел, что со мной. Что я дышу тобой, живу мыслью, что есть гребанный ты, который не даст пойти на дно. Я так отчетливо помню его запах, смешивающийся с запахом перегара. Его вкус, перебивающий тошнотворную кислятину во рту. И тяжелый, болезненный, слишком надрывный голос. «Хён, остановись!.. Я прошу!.. Отцепись… Ненавижу тебя….» Если повернуться на бок, чувствую боль в ребрах. Наверняка, под драной футболкой теперь темнеет синяк, который малыш оставил мне. Отбивался, но не хотел сделать больно, да? Ты вот всегда такой, да? Ты всегда жалел меня, сука, да? Тогда почему твоей жалости не хватило, чтобы прописать мне в челюсть? Чтобы меня потом не ломало пополам вот так, в чертовом номере от воспоминаний, как я трахал тебя на грязном полу нашего Дома. От того, как звучат твои крики где-то в затылке, и от того как жжет закрытые веки от твоего взгляда. «Не трогай меня! Я не хочу тебя видеть!» Я тоже не хочу себя видеть. Не могу смотреть в глаза ухмыляющемуся, сытому Дьяволу, что смотрит на меня из зеркала. Осколки его царапают голые стопы, проникают под кожу. Я не чувствую боль – я вижу темные следы на паркете. Не смотри на меня так. Не смотри, черт тебя дери! Не сиди в углу комнаты и не смотри так. Видишь, мне больно. Я так сожалею, боже, мне так жаль. «Хён! Хён, возьми трубку, ну же! Чонгук-и, хён… Он мертв, хён. Хён, возьми же трубку.» Почему я слышу это по-прежнему? Это ты делаешь, да? Я же сломал телефон. Разбил его, выкинул из окна после тысячного прослушивания голосовой почты. Гукки, я снова пьян, ты видишь? Я снова в дрова, но я не могу остановиться. Зачем останавливаться, если тебе не для кого это делать. Я мертв, Гукки. Мертв так давно. Я был мертв еще до нашей встречи. Хах, ты жил с трупом, можешь представить себе? Молчишь? Молчи. Не говори больше. И не смотри. Я же все понимаю. Мне так стыдно. Стыдно помнить тебя. Твои прерывистые стоны, звук царапающих паркет ногтей. Я помню слишком много, и эти воспоминания разрывают меня изнутри. Но я же не смогу забыть, правда? Я знаю, знаю. Я знаю, что нужно сделать, не спеши. Ты простишь меня, если я сделаю, а? Улыбаешься. Хорошо. Запах бензина такой сладкий. Гасит боль, да. Мы горим, Гукки, ты видишь? Мы горим. Я горю. Я давно сгорел уже. Изнутри все выжжено. Наконец-то я чувствую эту Боль, такую сладкую, когда кожа пузырится и лопается. Я чувствую ее и она так прекрасна. Мне хорошо. А тебе, Чонгук-а?