Шут и наемник

Боль за смехом, как и за криком легче прячется Г.Л.Олди "Ожидающий на перекрёстках" Я сбежал из дома ровно десять лет назад, в самом начале осени, на рассвете пасмурного, но тёплого дня. Я взял тогда с собой лишь краюху ржаного хлеба, луковицу и рубашку, которая считалась нарядной и надевалась только по праздникам. Я всего один раз оглянулся на дом, в котором родился и прожил четырнадцать лет. Сердце моё подпрыгивало в груди с каждым шагом, мне было страшно и радостно одновременно, и я свято верил, что иду навстречу волшебному миру, неизведанным приключениям, удивительным встречам, словом, настоящей, полной событий жизни. Я мечтал об этом с девяти лет, с того самого дня, когда в нашу деревню приехала бродячая труппа комедиантов. Яркие и весёлые, они казались мне волшебными существами, гигантскими бабочками, бог весть каким чудесным образом залетевшими в нашу глушь посреди промозглой затянувшейся осени. Они были так не похожи на моих суровых односельчан, вечно хмурых, одетых бедно и уныло, измождённых тяжёлым трудом. А ещё они не были привязаны к одному месту, а значит, были свободными. По глупости своей я не замечал, что костюмы их ветхи и залатаны, что они отчаянно мёрзнут в своём продуваемом всеми ветрами фургоне, в желудках у них урчит от голода, а яркий грим скрывает ранние морщины и побелевшие от холода щёки. В ту ночь мне снились волнующие и пёстрые сны, в которых ярмарочной каруселью крутились дороги, незнакомые города с уютными домами под красными черепичными крышами и высокими шпилями соборов, скользящие по сверкающему морю парусные суда, толпы богато одетых людей… И утром я понял, что не хочу провести всю жизнь в родной деревне, не хочу до старости пахать землю, морозить руки, убирая обледенелую капусту, и самое ужасное - изо дня в день видеть одни и те же ветхие домишки односельчан и бесконечные капустные поля, уходящие к горизонту. У меня не было какого-либо чёткого плана, но была мечта и огонь в груди, с каждым годом разгорающийся всё жарче. Я просто знал, что сделаю это, а в остальном полагался на судьбу. Поэтому в тот самый день, увидев их на дороге, я сразу затрепетал как лист на ветру, потому что понял – это случится скоро. Мне стало страшно до жути, ведь одно дело ночами грезить о дальних странах и приключениях, и совсем другое - бросить всё, что знаешь и имеешь, и отправиться к ним навстречу… Их было двое. Шут и мальчишка. Они приехали в крытом залатанной парусиной фургончике, который прилежно тянул грустный серый ослик. А ещё у них была смешная белая собачка с синим бантом на шее. Шут был невысокий, худой и вертлявый. Возраст его определить было трудно – может, тридцать, а может, и все пятьдесят. Он был облачён в красно-жёлтый камзол и такие же штаны, а на голове его красовался настоящий шутовской колпак. Правда, половины бубенцов на нём не хватало, да и вся остальная одежда выглядела сильно потрёпанной и была заляпана грязью. Но слева на груди виднелась полустёртая эмблема объединённой гильдии актёров, музыкантов и шутов. И хотя в те смутные времена, когда Королевство ещё лихорадило от бесконечной череды восстаний и междоусобиц, и гильдии во многих городах были распущены, такая эмблема означала, что мы имеем дело с профессионалом. Поэтому, по меньшей мере, странным было то, что артистом шут оказался никудышным. Шутки, которыми он пытался развлечь крестьян, были плоскими и совершенно несмешными, хотя сам он перемежал их хриплым каркающим смехом. Голос он имел скрипучий и визгливый, акробатические трюки исполнял неловко и коряво. Он ещё пытался петь, но лучше бы он не делал этого совсем, потому что хуже, чем пел, он, пожалуй, только жонглировал. В общем, это было как раз то, что нужно простому и грубоватому люду нашей деревеньки. Они радостно хлопали в ладоши и гоготали над нескладными стишками о некоем короле Рори I, который имел такую плохую память, что постоянно забывал имя собственной супруги, и от этого без конца попадал в неловкие ситуации… - А теперь, почтеннейшая публика, - объявил шут, закончив выступление. - Только сегодня и только для вас – Ланс и Лолли! Чудеса дрессуры! На передний план вышел мальчишка с белой собачонкой на руках. С виду мой ровесник, он был ниже и гораздо щуплее. Растрёпанные светлые, почти белые волосы неровными вихрами торчали в разные стороны. Но зато одет он в отличие от старшего товарища был хоть и в простую, но добротную и, на удивление, чистую одежду. Даже башмаки у него были кожаные, в нашей деревне не все зажиточные крестьяне носили такие. С собакой своей он управлялся здорово, она и на задних лапках прыгала, и волчком вертелась и через голову перекувыркивалась. Сельчане были в восторге. Шут всё это время сидел в сторонке и смотрел на парнишку серьёзно, даже без тени улыбки. А сам белобрысый артист заливался весёлым смехом и отвешивал неловкие поклоны благодарной публике… Представление нашим понравилось настолько, что артистов накормили в харчевне ужином и разрешили переночевать на сеновале. Денег, понятное дело, не дали – времена были трудные, сами едва концы с концами сводили. Но судя по тому, с каким восторгом паренёк уплетал нехитрое угощение, и такая щедрость выпадала на их долю нечасто. Сам же шут ел мало и без особого аппетита, а вот пивом заправился от души. Той же ночью я пробрался на сеновал. Я собирался во что бы то ни стало упросить шута взять меня с собой. Я понимал, что сделать это будет непросто, но у меня бы припасён веский аргумент – золотая монета, самая настоящая, найденная мной ещё позапрошлой весной на дороге и надёжно припрятанная в тайнике на краю поля под кустами боярышника. В этом мне виделся знак свыше, ведь пять лет назад именно бродячие артисты перевернули с ног на голову мой привычный мир и заставили мечтать о побеге, так почему же не бродячим артистам помочь мне в осуществлении моей заветной мечты? Дело оставалось за малым – нужно было уговорить шута. Поначалу, как и следовало ожидать, он меня высмеял. Пьяно икая и хихикая, он в красках рассказал мне о прелестях бродяжничества и недвусмысленно посоветовал немедленно возвращаться домой к мамочке и думать забыть о всяких глупостях. Однако, увидев золото, резко посерьёзнел и будто бы даже протрезвел. - Не краденая? - буркнул он, недоверчиво глядя на меня. - Да вы что?! - Ну гляди… А искать тебя не будут? А то знаешь, ещё и припишут похищение ребенка, оно мне надо… - Не будут! – горячо уверил я. - Даже обрадуются. Это было, конечно же, преувеличением, но я точно знал, что волноваться никто не станет, потому, как сразу догадаются, куда я делся, ведь я никогда и не скрывал своих фантазий. Мать поплачет, конечно, но быстро утешится – нас у неё семеро, я последний. Толку от меня немного, да и земли у нашей семьи всего ничего, работать есть кому. А вот кормить лишний голодный рот пришлось бы, а ведь год выдался неурожайный… - Да и вашему сыну будет веселей, - осторожно выдал я последний аргумент. - Моему сыну не нужна компания. Но нужна одежда на зиму. - Этих денег за глаза хватит! - Ну ладно, - нехотя произнёс шут. – Так и быть. Но только до первого большого города, который окажется на пути! Я согласно закивал. - И ещё – чур, не жаловаться. Только попробуй разныться – наши дороги тут же разойдутся. Таким образом, дело решилось в мою пользу, и на рассвете мы двинулись в путь. Не буду врать, что впоследствии ни разу не пожалел о своем поступке. Я отнюдь не был неженкой, сызмальства привык к труду и не всегда ел досыта, но к прелестям кочевой жизни готов не был. И хотя в тот год в противовес холодному дождливому лету осень выдалась теплой и сухой, и наша маленькая компания не страдала от холода и не мокла под дождём, уже очень скоро я стал всё чаще и чаще вспоминать отчий дом. Однако решимости идти к своей расплывчатой, толком и не определенной мечте у меня не убавилось. Мы шли к центру Королевства извилистыми тропами, заворачивая в каждую деревеньку, что попадалась нам на пути. Шут с Лансом давали свои нехитрые представления и зарабатывали на еду и ночлег. Я, хоть и внёс плату вперед, без дела не сидел и помогал, как мог – заботился о Тави - так звали их осла, удил рыбу в ручьях, собирал в лесу поздние ягоды, разводил костёр на привалах в те ночи, которые нам приходилось проводить под открытым небом. Мы почти не общались. Шут – я называю его так, потому что он даже не счёл нужным сообщить мне свое имя – мало обращал на меня внимания. А Ланс… Ланс был очень странным парнем. Временами он замыкался в себе и часами сидел в фургоне в обнимку с собакой, отрешенно глядя в одну точку. Временами впадал в беспокойство, начинал хныкать и жалобно бормотать что-то неразборчивое. Тогда шут вытаскивал из-за пазухи склянку с какой-то тёмно-коричневой настойкой, бережно поил его и осторожно прижимал к себе. В его объятиях Ланс быстро успокаивался и засыпал. Все мои попытки растормошить его и обратить на себя внимание заканчивались ничем. Безумный мальчишка жил где-то глубоко внутри себя, и, похоже, только белая лохматая Лолли была его связующей нитью с этим миром. - Не трогай его, - сказал как-то шут, увидев, как я безуспешно пытаюсь заинтересовать Ланса рыбалкой. – Бесполезно. - Я хотел как лучше, - виновато ответил я, хотя шут вовсе не выглядел сердитым, скорее, усталым и безразличным. - Я думал, что смогу его развеселить! А он даже на свое имя не откликается. - Потому что это не его имя, - отрезал шут и отвернулся, давая понять, что разговор закончен. - А как же его зовут? – спросил я ему в спину. - Понятия не имею. - Так он не… а как же… - А это не твое дело, Эрти. Эта новость стала большой неожиданностью, равно как и то, что впервые шут назвал меня по имени. Ненадолго я успокоился, решив, что это и правда не моё дело. Но потом любопытство не раз брало вверх, и я нет-нет да решался пристать к шуту с вопросами. Но пытаться вызвать его на откровенный разговор было делом гиблым. Даже после принятия на грудь изрядного количества пива или вина – смотря чем удавалось разжиться – он оставался непреклонен и отмахивался от меня как от назойливого комара, а чаще просто не обращал внимания. Надо сказать, он и сам бы полон загадок. Несмотря на его призвание веселить людей и быть постоянным объектом насмешек и подколок, я точно мог сказать, что не встречал в своей жизни человека угрюмее и мрачнее, чем он. Он никогда не улыбался и не шутил, говорил мало и только по делу. Редкие его просьбы, обращенные ко мне, больше походили на отрывистые команды и поначалу обескураживали, пока я не привык и к этому. Но как только мы приближались к очередному селению, он преображался. Губы растягивались в придурковатой улыбке, походка становилась дерганой и шаткой, в голосе появлялись противные визгливые тона. Он отыгрывал свои бездарные представления надрывно, как будто на грани истерики, и казалось, пережми ещё хоть чуть-чуть, и с треском разорвётся шутовская личина, распадётся искусственная оболочка, и проглянет сквозь неё его истинное лицо – мрачное, суровое, опасное даже… Но ничего подобного не происходило, неискушённая деревенская публика была в восторге, и похоже, никто, кроме меня, не замечал никаких странностей. А ещё его выдавали глаза. Даже когда он отчаянно гримасничал, надрывно хохотал, а ноги его выкидывали забавные коленца, глаза оставались холодными и отстраненными. А порой в них сквозило что-то сродни тщательно сокрытой глубоко внутри боли. И только в редком общении с Лансом он проявлял какое-то подобие теплоты, да и она выражалась больше в реальной заботе, чем в нежности и ласке. Мальчишка не был обременён какой-либо работой, мог спокойно дремать в фургоне, пока мы с шутом шагали рядом на своих двоих. Ему всегда доставались лучшие кусочки во время трапезы и, несмотря на то, что до заморозков было ещё далеко, в первом же небольшом городке шут купил для него тёплый меховой плащ. Но он никогда не прикасался к нему, не обнимал, не трепал по волосам, как это делают с сыновьями или младшими братьями, и исключения составляли лишь странные припадки Ланса. Я силился понять природу этих загадочных отношений - и не мог. Ведь они совершенно точно не были родственниками. Но хотя шут даже не знал настоящего имени своего мальчишки, что-то их определенно связывало, и связывало крепко… …Первый снег застал нас на подступах к затерянному в густых лесах небольшому городку. Ланс высунул нос из фургона и счастливо рассмеялся. Потом он выпустил наружу свою собаку, и она с оглушительным лаем принялась носиться по припорошенной снегом траве. Заливаясь радостным хохотом, мальчишка носился вместе с ней. Он подпрыгивал и взмахивал руками, будто пытался взлететь, ловил крупные снежные хлопья и слизывал их с ладони. Я думал было присоединиться к ним, чтобы согреться – я уже ощутимо мёрз в своей старой суконной куртке, но тут заметил, что шут внимательно смотрит на меня. - У тебя что, нет тёплой одежды? - Нет, – я виновато развел руками. – Я думал, что в это время уже устроюсь на корабль юнгой и буду плыть к южным морям… Я и правда не рассчитывал, что мой путь до большого города окажется таким длинным. - Но пока ты не там, тебе нужно что-то потеплее этого рванья. Не то околеешь ненароком. Я подивился такой внезапной заботе, ведь до этого шут не проявлял интереса к моим нуждам и даже не спрашивал, как я переношу дорогу. А он тем временем, порывшись в фургоне, извлёк на свет короткий шерстяной отороченный облезлым мехом плащ и протянул его мне. - На, накинь. - Спасибо, - изумленно пробормотал я, но он только раздраженно фыркнул в ответ и тут же потерял ко мне интерес. Представление в городке прошло на «ура» и принесло нам небольшую горстку монет. Шут хмуро покосился на зябко кутавшегося в свой плащ Ланса и счел, что мы можем позволить себе шикануть и переночевать с комфортом. Покружив по узким кривым улочкам, пару раз чуть не застряв на поворотах, мы нашли меленькую, но с виду вполне приличную гостиницу. Номер был двухместным, скромно обставленным и, по правде говоря, тесноватым, но я так давно не спал ни на чем мягче сена, что был не просто рад – по-настоящему счастлив! А Ланс, увидев кровать, издал оглушительный восторженный вопль, тут же вскочил на неё и начал подпрыгивать на мягком матрасе. Шуту пришлось стаскивать его вниз на руках, и после того как он кое-как угомонил радостного мальчишку, мы оставили вещи и спустились вниз ужинать. Меню не отличалось разнообразием, но запахи из кухни доносились очень аппетитные, хозяйка была мила и приветлива, а огонь в камине щедро дарил благословенное тепло, которое при бродячей жизни начинаешь ценить совершенно особенно… Ужин и почти домашний уют настроили всех нас на благодушный лад, мы разомлели и расслабились. Я лежал щекой на скрещенных на столе руках и лениво наблюдал, как танцующие язычки пламени лижут дрова в камине. Ланс усадил Лолли на колени, тихо посмеивался и что-то ласково бормотал ей в лохматое острое ухо, угощая её куриными косточками. Даже лицо вечно хмурого шута разгладилось и на нём появилось что-то похожее на удовлетворение. И в ту самую минуту, когда я стал подумывать о том, чтобы пойти наверх и залечь спать, шумная подвыпившая компания за соседним столом стала проявлять к нам интерес. Их было пятеро – молодые и крепкие парни, одетые просто, но добротно – обычные горожане на отдыхе. Судя по доносящимся до нас обрывкам их разговора, один из них устроился на работу к какому-то местному богачу и по этому случаю угощал друзей выпивкой. - Смотрите, это же тот самый шут! – радостно воскликнул виновник торжества. – Который сегодня на площади байки травил и фокусы показывал! Это же ты, приятель? Шут заметно напрягся. Я увидел, что расслабленное выражение медленно сползает с его лица, и взамен чёрной тенью возвращается его обычный холодный и суровый облик. - Я, - не глядя на них, ответил он. - Это было здорово, вот что я скажу! Особенно про монаха и благочестивую вдову! Они дружно разразились хохотом. - Нет, правда, я чуть живот не надорвал! - Я рад, что вам понравилось, - сухо ответил шут. Недолго думая, они перекочевали за наш стол. Заказали ещё пива и вяленой рыбы, стали выспрашивать, откуда и куда мы идём, что интересного встретили по дороге, и вообще, как это – вольно бродить по миру и смешить людей. Я помалкивал, а шут отвечал коротко и сдержанно, давая понять, что разговор ему в тягость. Но пьяные молодчики намеков не понимали, продолжали заказывать кувшин за кувшином, галдеть, перебивая друг друга, и договорились уже до того, что в будущее воскресенье собрались приглашать нас выступать на свадьбе своего друга. - Вот это будет подарок! - Невеста-то его та ещё святоша! Вот потеха-то будет! Было видно, что шуту надоел этот балаган, и он сдерживает себя с трудом. Я уже было начал демонстративно зевать и тереть глаза, показывая, как хочу спать, когда один из парней обернулся к Лансу. - А хорошенькие у тебя мальчишки, шут. Особенно этот блондинчик. И с собакой своей управляется ловко. Что-то в его тоне насторожило меня. А приятели его покраснели и захихикали. - Может, позволишь мне познакомиться с ним поближе? Как тебя зовут, малыш? - Не трогай его, - сквозь зубы процедил шут, и в голосе его было столько едва сдерживаемого гнева, что, несмотря на жар камина, я почувствовал озноб. - Да ладно тебе, приятель! Я даже заплачу! Больше, чем ты за свое представление получил! То, что произошло дальше, заняло не больше секунды. Вот незадачливый ухажёр тянет руку, чтобы потрепать Ланса по волосам, а в следующее мгновение уже лежит на столе с приставленным к горлу кинжалом. Чёрт побери, кинжал! Не нож из нашего скудного скарба, которым я обычно чистил рыбу, а настоящее оружие! Где он его прятал и когда успел выхватить?! Пьяный молодчик хрипел какие-то невнятные извинения, дико вращая полными ужаса глазами, а шут, такой маленький и нелепый в своем пёстром костюме, придавливал его к столу и всё сильнее прижимал сверкающее лезвие к беззащитному горлу. И в глазах его плескалась такая чистая, раскаленная ярость, что мне стало страшно, как не было никогда в жизни. - Убью, тварь… - рычал он в побелевшее от страха лицо парня. Дружки даже не попытались вступиться за приятеля. Они лишь испуганно повскакивали со скамьи, отступая к выходу. Не было ничего удивительного в том, что они не полезли в драку. Ведь они были всего лишь перевозбудившимися и перебравшими пива добропорядочными горожанами, а не разбойниками с большой дороги или солдатами удачи, и связываться с вооруженным безумцем даже не пришло им в голову… - Эй, послушай, - осторожно начал один, - мы ничего такого… он пошутил… ты бы отпустил его… не надо… Прошло ещё несколько долгих мгновений, прежде чем шут убрал кинжал и выпустил парня. Тот осторожно сполз со стола и сделал неуверенный шаг в сторону товарищей. Я видел, как дрожали его побелевшие губы, а с взмокшей челки катились по лбу капли пота. Но шут уже не замечал его – он смотрел на Ланса. Мальчишка сидел, крепко зажмурившись, вцепившись мертвой хваткой в свою собаку. Его мелко трясло. Шут осторожно поднял его на руки и понёс наверх. Я, успев только подивиться, откуда при его комплекции у него столько силы, бросился следом за ними. В комнате шут уложил Ланса на кровать и присел на край рядом с ним. Я видел, что с нашим мальчишкой не ладно, но мог только смотреть, не имея возможности помочь хоть чем-то. Ланс так и не размыкал крепко сжатых век, и его била дрожь. - Ну, тише, тише, - шептал шут, приложив к его рту склянку с лекарством и пытаясь влить хоть каплю сквозь стиснутые зубы. Руки мальчика беспокойно зашарили по покрывалу, он то сжимал кулаки, сминая в них грубую ткань, то наоборот, неестественно растопыривал дрожащие пальцы. И вдруг он выгнулся дугой и закричал. Мне хотелось закрыть глаза и зажать руками уши, потому что совершенно невозможно было слышать этот полный невыносимого страдания крик, видеть, как в плену жестокой боли мечется по кровати наш Ланс и как вытекают слезы из-под его сжатых век. Но я всё равно видел и слышал, изнемогая от беспомощности. Только и мог, что прикусить руку до крови и бессильно глотать злые слёзы… Через некоторое время шуту удалось влить в Ланса несколько капель, тот стал потихоньку успокаиваться и вскоре задремал. Шут ещё немного посидел рядом с ним и как только удостоверился, что мальчик крепко спит, вытащил из котомки помятую флягу с чем-то явно покрепче вина и вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь. Я немного посидел, слушая ровное дыхание Ланса, потом укрыл его вторым одеялом, погладил свернувшуюся у него в ногах Лолли и пошёл искать шута. Я обнаружил его во внутреннем дворе, у ворот конюшни. Он сидел прямо на земле, прислонившись к стене и подтянув к себе согнутые в коленях ноги. Шёл мелкий колючий снег пополам с дождём, и вся одежда его к тому времени уже промокла насквозь, а с волос по лбу и щекам текли струи воды. Он время от времени прикладывал к губам флягу и, похоже, был уже по-настоящему пьян. - Пойдёмте внутрь, - сказал я ему. - Вы простудитесь. - Ничего. Не впервой… Я присел радом с ним и он, не глядя, протянул мне флягу. От неё шёл такой ядрёный дух, что меня передернуло. - Нет уж. Спасибо. - Он спит? - Да, всё хорошо. - Хорошо… - хрипло отозвался он и опять приложился к своему сомнительному питью. Я вышел без плаща и успел продрогнуть. Мне хотелось обратно в тепло, но было страшно оставлять его в таком виде одного на улице. - Пойдёмте, пожалуйста… Я потянул его за рукав. - Ну, пошли… Вдруг он проснётся, а никого нет? Он не двигался с места. - Вам нельзя здесь оставаться! Вы промокли! Если с вами что-нибудь случиться, с кем будет Ланс? Кто будет о нем заботиться? Кто будет защищать его? Мне казалось, я говорю правильные, даже очевидные вещи, и в моих словах уж точно не было ничего такого, что могло бы его рассмешить. Но он запрокинул голову и засмеялся, и столько горечи слышалось в этом негромкого хриплом смехе, что мне стало совсем не по себе. Я встал, чтобы уйти, но он цепко схватил меня за запястье. - Послушай… - Что? Он ещё раз отпил из фляги и вытер губы рукавом. Он молчал, и я уже подумал, что он забыл, что хотел мне сказать что-то, или передумал, или ядовитое пойло добралось, наконец, до его мозга, как вдруг услышал тихое: - Я был наёмником… Я замер, затаив дыхание. Потому что понял, что сейчас услышу историю, которая не давала мне покоя все два месяца нашего совместного путешествия, но уже не был уверен, хочу ли этого. Тем не менее, я стоял, не шелохнувшись, как будто пригвожденный к влажному холодному камню стены, не в силах оторвать зачарованного взгляда от еле различимых во тьме губ. Он говорил тихо, язык едва слушался его, казалось, каждое слово дается ему с трудом. Но он говорил, потому что не мог молчать… - Мы называли себя «Чёрными волками». Бродили по Королевству и брались за любую работу, даже самую грязную, лишь бы платили. От провинции к провинции, из города в город… Осады, штурмы, охрана купеческих обозов… Бесстрашные и безжалостные… свободные… а по сути - свора продажных оборванцев без рода, без племени, готовых на любое зверство ради горстки монет… Бои, марши, штурмы, треск пожаров, реки крови, крики боли, ненависть… Мы теряли товарищей и находили новых, и так из года в год, и это была единственная жизнь, которую я знал… Тот замок оказался крепким орешком. Мы сидели под его стенами почти два месяца, озверели от безделья и скуки, и когда, наконец, получили приказ к штурму, камня на камне там не оставили… И никого не пощадили… Но и платил тот лорд щедро… Решили податься к побережью. Как раз весна подступала, снег сходил, а на юге, должно быть, уже всё было в цвету. Мы шли, месили грязный снег, насквозь пропахшие потом, кровью, гарью… И вслух мечтали о горячих южных красотках и молодом вине… Та харчевня подвернулась на пути очень кстати… Мы праздновали победу и предстоящий отпуск всю ночь напролет… Пили, не зная меры… Да разве мы её знали хоть в чем-то?.. И вдруг появились они… Сам чёрт их принёс на нашу голову, не иначе… Шут и мальчишка… Они здорово перепугались, увидев нас, и немудрено. Хотели тут же сбежать, но было поздно… Бесплатное представление вдобавок к ужину и выпивке, как по заказу, кто ж упустит такое?.. Мы их не обижали – наоборот, усадили с нами за стол, попросили шута нас развлечь… И всё шло неплохо, пока… Я не помню, кто из нас первый положил глаз на мальчишку. Правда, не помню… Не помню, кто отшвырнул в сторону шута, когда тот бросился его защищать. Не помню, кто приложил его рукоятью кинжала в висок, когда он кинулся на нас второй раз… Но хорошо помню, как кричал мальчишка, когда его насиловали. Все, кто к тому времени ещё держался на ногах … Я не просто помню этот его крик, Эрти – я его до сих пор слышу… всегда… Он во мне, вот тут… Всегда… Он прижал пальцы к вискам и дернул головой, приложившись затылком к стене. А потом ещё раз. И ещё… - Боже, не надо, - шептал я и пытался удержать его, хотя руки меня плохо слушались. Наконец он перестал и обессилено опустил голову не колени. Я дрожал от холода и пронизывающего меня ужаса. Мне хотелось бросить всё и бежать, не оглядываясь, только бы оказаться как можно дальше отсюда. От пьяного, насквозь промокшего человека, скорчившегося у моих ног. От несчастного безумного мальчишки, спящего сейчас наверху в обнимку с любимой собакой… Но я никуда не ушёл. А вместо этого спросил, потому что теперь уже должен был узнать всё до конца: - А дальше? - А дальше, Эрти, было утро, - ответил он неожиданно внятно. – Серый рассвет… Тело, укрытое залатанным одеялом. Напуганная до полусмерти служанка, оттирающая въевшуюся в пол кровь. И белый как полотно полуживой мальчишка в изодранной окровавленной одежде, с белой лохматой дворнягой в руках… Я ведь много убивал, Эрти. У меня руки не по локоть в крови – я в ней сам по горло, того и гляди захлебнусь! Вряд ли есть что-то, что может меня тронуть, даже сейчас… Но тогда я смотрел на них и понимал, что сотворил что-то по-настоящему страшное, за что не будет мне ни прощения ни покоя, сколько ни молись, ни кайся, ни искупай… Я понял, что это моя черта, рубеж, через который мне уже не перейти… - Но ведь это не вы убили того шута? - Нет. Но это не имело значения. Это сделал кто-то из нас. - А Ланс… Я осекся. - Да, я участвовал, Эрти. А как же… Я почувствовал, как тошнота неумолимо подкатывает к моему горлу, а глаза щиплет от еле сдерживаемых слез. Невольно я прикрыл ладонью рот, и мой собеседник это заметил. - Зря я так… не стоило говорить… - Стоило! - Иди в дом. - Нет. Расскажите мне. Пожалуйста… Он вздохнул, потряс пустую флягу и с грубым ругательством отшвырнул её прочь. Она гулко ударилась о булыжники двора, я вздрогнул от резкого звука, а в окне второго этажа появился разгневанный постоялец и разразился отборной бранью в наш адрес. Шут не остался в долгу и ответил ему парой крепких выражений. Окно с треском захлопнулось. Потом он упер руки в колени и медленно, с усилием встал. - Пойдём. - Нет, подождите… - Пойдём, Эрти. Ты весь дрожишь. Я уловил в его голосе знакомые повелительные нотки, сдался и послушно побрёл к двери. И уже поднимаясь по скрипучей лестнице наверх, я услышал сзади его голос и замедлил шаг, как только мог. Он говорил быстро, словно боясь не успеть к тому моменту, как мы поднимемся на наш этаж. Будто должен был сказать всё до того, как мы вернёмся к Лансу… - Я сказался больным. Это было нетрудно – меня рвало и лихорадило. Я велел своим не дожидаться меня, а двигаться дальше. Сказал, отлежусь пару дней и нагоню их. Мы договорились о месте встречи, и они ушли. Даже не пытались меня отговорить – думаю, испугались, не подхватил ли я чего заразного… Как только они ушли, я, превозмогая похмелье, нашёл хозяина харчевни и велел немедленно привезти мне лекаря. Он, бедняга, был так рад, что мои ребята ушли, оставив его заведение почти в целости, что мигом помчался запрягать телегу… Уже через час лекарь прибыл. Он тоже боялся. Но даже не пытался скрыть отвращение, когда смотрел на меня… Но я заплатил ему, не скупясь, и велел сделать всё, что необходимо. Он так ничего и не сказал… Я оставил мальчишку на его попечении. У меня было ещё одно дело - нужно было похоронить шута. Конечно, можно было сунуть хозяину пару монет, и он бы обо всём позаботился, но я должен был сделать это сам… Их фургон оказался кстати. На нем я отвез тело на кладбище, вырыл могилу… Меня ещё мучила головная боль и тошнота, я пару раз чуть сознание не потерял, пока долбил промерзшую землю… Помню как дурной сон, ночной кошмар, от которого просыпаешься с криком и в холодном поту… От которого потом необъяснимо тошно весь день… Тяжелое серое небо, грязный снег, стая ворон кружит над головой… Тело шута в холщовом мешке… Оно было лёгким, очень лёгким… Я ухватился за перила, переводя сбившееся дыхание. Мы уже почти пришли, лишь несколько ступеней отделяло нас от нужной двери. Гостиница была погружена в сон, и лишь тихое поскрипывание лестницы под нашими ногами и сиплый шёпот шута за моей спиной нарушали ночную тишину... - Когда я вернулся, он спал, опоённый снадобьями… Я смотрел на его бледное лицо и золотые волосы - растрёпанные, спутанные, грязные… и думал, что вижу ангела… Лекарь сказал, что тело его исцелится… А вот душа… Душа его сломана навеки… - Он стал таким после… той ночи? – тихо спросил я. - Я не знаю. Никто не знает. Лекарь сказал, что он мог быть таким и раньше… Поэтому я не смог оставить его в харчевне или пристроить в хорошую семью за вознаграждение, как собирался. Да нет… вру! Я и до этого знал, что не оставлю его… Как только он поправился, я подготовил фургон, расплатился с хозяином, и мы тронулись в путь… Я собирался в Столицу, там у меня брат, у него своя скорняжная мастерская, он давно звал меня и уже отчаялся, что я когда-нибудь образумлюсь… - Но вы не попали туда? - Нет… - Почему? - Потому что Ланс плохо себя чувствует, когда долго сидит на одном месте… И ещё… как-то раз я перерывал старое барахло в фургоне, искал что-то… и обнаружил вот этот костюм… - Костюм шута? - Да. До чёртиков перепугался тогда, но это был не тот, в котором я его похоронил… Это был мой… - Что? Как это?.. - Я надел его и не снимаю по сей день. Я выучил дюжину дурацких шуток, острот и стишков, от которых меня тянет блевать, но публику они приводят в восторг… И Ланс… он вроде как счастлив… - Но я не понимаю… - И не надо. Пойдём, давно пора спать. Он обошёл меня и открыл дверь. Я нерешительно двинулся за ним. Лолли привычно зарычала на нас, оберегая сон Ланса, но шут шикнул на неё, и она успокоилась. Мы сняли мокрую одежду, легли на кровать и накрылись одним одеялом. Шут лежал на спине, положив под голову руки, и глядел в потолок. Я еле сдерживался, чтобы не клацать зубами, такая меня пробирала дрожь. - Почему вы зовёте его Лансом? – шёпотом спросил я. - Надо же как-то называть его… А в детстве у меня был друг по имени Ланс, жил по соседству… Такой же белобрысый, как наш… и смешной… Всё время придумывал какие-то игры и шалости… А потом он утонул в реке, провалился под лёд, прямо на глазах у братьев… Не успели вытащить… Спи, Эрти. Спокойной ночи… Через некоторое время он задышал глубоко и ровно, и я понял, что он спит. А сам я ещё долго не мог заснуть, таращился в темноту, боясь шевельнуться и потревожить его. А когда уснул, мне снилось старое деревенское кладбище, голое дерево с мокрыми чёрными ветками, свежая могила, комья земли на подтаявшем снегу и стая ворон, кружащая в сером небе… Утром Ланс был лишь чуть бледнее обычного, а больше ничего не напоминало о вчерашнем происшествии. Шут проснулся хмурым и злым, и, понимая, какое похмелье, должно быть, терзает его, я изо всех старался не раздражать его более, чем это было необходимо… …Мы снова двинулись в путь. Под ногами стелилась бесконечная дорога; деревни, посёлки, большие и маленькие города сменяли друг друга на нашем пути. Мы давали свои представления за еду и ночлег и двигались дальше, нигде не задерживаясь подолгу. Вскоре зимний пейзаж сменился весенним, зелёные луга вдоль дорог запестрели ранними цветами, в усеянных распускающимися листьями ветвях день и ночь заливались пением птицы. Ланс неизменно приходил в восторг, слыша их замысловатые трели. Он выскакивал из фургона, вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть птаху в ветвях, и старательно подражал ей, краснея от натуги… Весна стремительно перетекла в лето. Мимо нас проплывали леса, луга, поля спелой ржи и цветущего льна. Временами дорогу перебегали зайцы, а иной раз величавый олень выходил на обочину и бесстрашно провожал нас царственным взором… Поначалу меня не покидала тревога, что шут вот-вот напомнит о том, что мне пора уходить. Но он молчал, и я продолжал свой путь вместе с ними потому, что никакого желания расставаться у меня к тому времени уже не было. Я много чего успел повидать за эти долгие месяцы. Я видел, как в больших городах богатство и роскошь соседствуют с голодом и нищетой. Видел оборванных попрошаек на грязных улицах, искалеченных на войне солдат, напыщенных снобов-аристократов, считающих ниже своего достоинства даже глядеть на таких, как мы. А когда мы добрались до портового города на севере Королевства, я имел счастье познакомиться с грубоватыми матросами, отдыхающими в кабаках и борделях порта в ожидании рейса. Уже давно детские грёзы о блеске больших городов и романтике дальних странствий вызывали у меня лишь снисходительную усмешку. Я осознал истинную цену иллюзий и без сожаления распрощался с ними. И уже тогда понял, что взамен обрёл нечто большее… Шут по-прежнему был малоразговорчив и нечасто удостаивал меня своего внимания, но я каким-то внутренним чутьём ощущал - ему нравится, что я рядом. Не будь это так, он бы не стал церемониться и давно бы прогнал меня с глаз долой. Но самое главное – Ланс наконец заметил меня. Как-то раз в жаркий июльский полдень мы устроили привал на живописном лугу вдали от дороги. Шут дремал под деревом, а я сидел на пенёчке и штопал прохудившуюся рубашку. Иголка не слушалась и колола неловкие пальцы, я тихо ругался себе под нос. И вдруг почувствовал невесомое прикосновение к своим волосам. Это был Ланс, он опустился на колени за моей спиной, тихонько перебирал мои изрядно отросшие к тому времени кудри и что-то тихо нашёптывал при этом. Я замер, забыв как дышать, да так и сидел с глупой улыбкой, не смея пошевелиться. А он нежно распутывал нечёсаные пряди, накручивал их на свои тонкие пальцы и тихо шептал что-то. Краем глаза я увидел, что шут не спит и внимательно смотрит на нас, и обычно ледяной взгляд его как будто теплеет от этого зрелища… С того момента играть с моими волосами стало одним из любимых развлечений нашего Ланса. …Минул почти год с того самого утра, когда я покинул родную деревню. Не так уж и много, чтобы совсем стереть из памяти оставленных родных и прежнюю жизнь. Но, как оказалось, достаточно – чтобы обрести новую семью и привыкнуть к жизни совсем иной. Они стали для меня семьёй – бывший наёмник, носивший шутовской костюм в память об убитом его солдатами шуте. И безумный мальчишка, над которым он надругался когда-то, а ныне жил лишь для того, чтобы оберегать и защищать его. Кем был для них я, не берусь судить. Но хотя шут, как и раньше, удостаивал меня всего несколькими словами в день, а Ланс уделял внимание лишь моим волосам, я не чувствовал себя лишним в их компании. Не говоря уж о том, что я по-прежнему занимался хозяйством на привалах, латал парусину фургона, ухаживал за Тави, и вся эта работа была мне в радость. Я не видел богатых дворцов, не водил дружбу с вельможами и офицерами, не бороздил моря с отважными моряками, как мечтал когда-то. Но вместо бесконечных капустных полей, перед моими глазами проплывали живописные луга, рощи, леса и виноградники; волновались на ветру ковры спелой ржи, а ближе к югу как-то раз мы видели целые плантации красных, белых и жёлтых роз. …Когда внезапно находишь то, что долго искал, и оно становится дороже всех богатств в мире, твоя душа обретает гармонию и покой, и, кажется – так и будет всегда. Я бодро шагал по дорогам, ведя под уздцы Тави, удил и потрошил рыбу, варил уху, развлекал Ланса рассказами о своём деревенском детстве, и мне казалось, он понимает меня. Я стоял в толпе зрителей на представлениях и смеялся громче всех, а со временем даже научился кое-каким трюкам и начал потихоньку жонглировать яблоками, сначала тремя, а потом и пятью. Я радовался, когда в дождливую ночь удавалось найти кров, и ликовал, если в провианте, собранном зрителями в плату, оказывалась холодная куриная ножка или кусок свежего масла. Я встречал каждый новый день с нетерпением и предвкушением, и был уверен, что впереди у нашей троицы ещё долгий, пусть и непростой, но уж точно нескучный путь. Но все мы знаем, что за ясными солнечными днями всегда идут грозовые тучи, а на любой, даже самой ровной дороге в любую минуту можно угодить в ухаб. Неприятности и беды очень часто поджидают нас именно там, где мы их совсем не ждём и именно тогда, когда нам кажется, что небо над нами чисто и безоблачно… …До Столицы оставалось всего несколько дней пути, вот-вот на горизонте должны были появиться её стены красного кирпича, круглые башни с разноцветными флагами и острые шпили соборов. Я давно уже знал, что этот знаменитый и великий город станет не конечным пунктом моего путешествия, а лишь одной из многих остановок на длинном пути, но всё равно весь дрожал внутри от захватывающего дух нетерпения – я побываю в Столице! Увижу Главный Собор и Королевский Дворец! Пройдусь по улицам и площадям, а потом с гордостью смогу рассказывать, что выступал перед столичными жителями, и не привру ни капли! Дорога становилась всё оживлённее - крестьянские телеги, гружённые мешками с пшеницей, фруктами и зеленью, верховые и пешие путники спешили в обе стороны. Встретились нам и бродячие артисты. Разноцветной гомонящей толпой шли они в город, радостные и нетерпеливые, лелеющие надежду на хороший заработок. У них не было ни лошади, ни осла, а в фургон был запряжён настоящий бурый медведь! А ещё на плече одного из мужчин сидела меленькая обезьянка в красных шароварах и смешной островерхой шляпе. Мы с Лансом во все глаза смотрели на это великолепие, а шут привычно скривился, будто луковицу целиком съел, и пробурчал что-то о бездарных выскочках. Наша пёстрая компания, обычно привлекающая к себе внимание, затерялась в людском потоке и казалась такой скромной – всего лишь шут, два мальчика, осёл и собака… Но это не омрачило нашего с Лансом приподнятого настроения, я от нетерпения даже подпрыгивал на ходу, а Ланс улыбался каким-то своим мыслям и неразборчиво мурлыкал под нос весёлую песенку. Мы решили поберечь силы и до Столицы не давать больше представлений. Правда, и ночевать приходилось под открытым небом, но это не сильно нас расстраивало, потому что запас провианта у нас был, а ночи еще были тихими и тёплыми. В одну из таких ночей мы расположились на ночлег в маленькой рощице недалеко от дороги. Сидели у костра, перекусывали хлебом и сыром, смотрели на бездонное августовское небо. Шут по своему обыкновению прикладывался к фляге с очередным забористым пойлом, Ланс гладил свернувшуюся у него на коленях Лолли. Было тихо, только цикады стрекотали в траве, да покрикивала вдалеке ночная птица. Чуткая Лолли первой услышала их приближение. Она навострила свои мохнатые ушки и низко зарычала. И уже через несколько мгновений у нашего костра появились гости. Я не успел их толком рассмотреть, в мерцающем отблеске пламени высветились лишь массивные фигуры, да заросшие лица. Недвусмысленно брякнуло оружие. Не меньше шести человек окружили нас, самые настоящие разбойники, я о таких только в сказках слышал! - Ну, кто тут у нас сегодня? – прохрипели из темноты. – Артисты. Тьфу, вот же не везёт, срань господня… Говоривший смачно сплюнул. - Ничего, с паршивой овцы хоть шерсти клок, - раздалось в ответ с другой стороны. – Осла можно продать. - Это гроши, брат… - Мальчишек заберём. В южных провинциях такой товар всё ещё в ходу. А эти ничего, смазливые… - А ты! – это шуту. – Веди себя тихо и, может, не тронем… Ужас сковал моё тело, парализовал настолько, что казалось, сердце остановилось. Воздух не попадал в лёгкие, ноги отнялись, и я подумал, что уже никогда не смогу ходить. Нет, стучало в моей голове, этого не может быть. Почему этот ужас происходит с нами, ведь всё складывалось так благополучно и ничего не предвещало беды! И вдруг сквозь пелену отчаяния и страха я услышал короткое и резкое: - Бегите!!! Не просьба, а приказ. Наверное, так он когда-то отдавал команды своим людям, ведя их в атаки и на штурмы крепостных стен. Его голос мгновенно привёл меня в чувство. Я вскочил, ухватил Ланса за руку, и мы напролом бросились в темень. Мы мчались, не разбирая дороги, и я молился только о том, чтобы мы не переломали ног в кромешном мраке, напоровшись на какой-нибудь корень или угодив в яму, и чтобы Ланс не вздумал упираться. Но он послушно перебирал ногами, так и не выпустив из рук свою Лолли. И я знал, что позади нас, на освещённой костром поляне шут прикрывал наше отступление. Я как будто бы видел, как сверкают гневом и ненавистью его холодные глаза, когда он со звериной яростью бросается на шестерых здоровенных бандитов, защищая нас - самое ценное, что когда-либо было в его жизни... …На востоке над кромкой леса уже занимался рассвет, когда мы добрались до ближайшей деревни и постучались в маленький домишко на окраине. Дверь открыла пожилая женщина. Не дав ей опомниться, я сходу нагромоздил какую-то невнятную смесь из правды и лжи о разбойниках, напавших на наш обоз, об отце, велевшем нам спасаться, и слёзно попросил присмотреть за младшим братом, который, кажется, умом тронулся от пережитого кошмара. Она ахнула, всплеснула руками и потянула нас в дом, крикнув мужу немедленно вставать и бежать собирать людей. Я знал, что в этом уже нет необходимости, но спорить не стал и подробно описал место. Я залпом пил ледяную воду из кувшина и слушал, как они причитают над «бедным дитём» и проклинают разбойников, которые в последнее время совсем разлютовались, и скоро никому из бедных сельчан нельзя будет спокойно спать по ночам… Под эти разговоры я незаметно выскользнул из дома. Он был еще жив, когда я нашёл его. Избитый до полусмерти, с окровавленным лицом, в изорванной одежде, он ничком лежал на поляне рядом с обломками нашего фургона и разбросанным тряпьём. Я бросился перед ним на колени и схватил его за руку. - Это ты? – прохрипел он, с трудом открыв заплывшие глаза и еле ворочая разбитыми губами. - Да, да! - Вы спаслись? - Да! - Где он? - Он в деревне, у хороших людей. С ним всё в порядке. - Хорошо… Спасибо, Эрти… - Не умирайте, пожалуйста, нет, сейчас придут люди, с ними лекарь… - Перестань. Мне уже никто не поможет. Уж поверь старому вояке, я в этом разбираюсь… - Нет… - Помолчи и послушай, - он поморщился, и я замер, понимая, какую боль причиняет ему каждое произнесенное слово. - Идите в Столицу. Там найдёте Ивора Минка, это мой брат, у него большая скорняжная мастерская. Скажешь, прислал Арис Колючка. Понял? - Да. - Смотри не забудь. Не поверит, что от меня, на порог не пустит… - Вы же говорили, что Ланс… что Лансу плохо на одном месте, - заикаясь от рыданий, проговорил я. - Ничего… Что-нибудь придумаешь… И ещё… Вот, возьми… Он вытащил из-за пазухи маленькую бутылку с коричневой настойкой. Наверное, только чудо помогло ему спасти её в драке. - На первое время хватит. А в Столице найдёшь хорошего лекаря… Удачи тебе, Эрти… Он закрыл глаза, тяжело и хрипло вздохнул, и его не стало. А я еще долго сидел на коленях, и рыдал, уткнувшись лицом в его насквозь пропитавшийся кровью камзол… * * * * Осень не за горами, её дыхание уже чувствуется в прозрачном утреннем воздухе и прохладе ночей. Но август ещё не сдаёт позиций, солнце светит тепло и ласково, а на деревьях только-только стали появляться первые жёлтые листочки. Осень… Десять лет прошло с того дня, как я ушёл из дома и девять - с той ночи, когда на лесной поляне нашёл свой конец бывший наёмник Арис Минк по прозвищу Колючка. Иногда мне кажется, что я помню каждую минуту того года, года странствий и свободы, трудностей и лишений… Иногда я очень скучаю по тем временам. Но по ночам, слыша тихое и спокойное дыхание Ланса, я одёргиваю себя. Как я могу быть недоволен жизнью? Два года назад дядя Ивор, замечательный, великодушный человек, ставший нам почти родным, скончался, и, будучи бездетным, свою мастерскую завещал нам. Мы живём не в роскоши, но в достатке, нас уважают соседи, а дочка пекаря из дома напротив, думая, что я не вижу, вот уже второй месяц поглядывает на меня из-за прозрачной занавески… А про вид из окна и говорить не приходится – кусок площади, шпиль собора и даже часть городской ратуши. Согласитесь, это ни в какое сравнение не идёт с капустными полями до самого горизонта… А Ланс… Несмотря на мои опасения, он привык к осёдлой жизни. А если я чувствую, что мы с ним засиделись на одном месте, то оставляю мастерскую на управляющего, накупаю гору подарков, и мы едем проведывать мою семью. Они давно простили мне мой сумасбродный поступок, а мать даже гордится своим младшеньким, который смог выбиться в люди. И Ланс… кажется, он счастлив. Только вот с потерей своей собаки он так и не смог смириться. Мы похоронили Лолли четыре года назад, и мне так и не удалось уговорить его взять себе другого пса. Мы живём размеренно и неспешно, и лишь заезжие комедианты время от времени нарушают наш покой. Только завидев их фургоны, Ланс начинает нервничать и неразборчиво шептать что-то. А увидев шута, и вовсе может раскричаться и расплакаться. Да и сам я едва сдерживаю слёзы при виде шутовского колпака, и в груди у меня надсадно болит, когда я слышу, как смеётся над незатейливыми шутками и остротами пёстрая городская толпа…