Твоя могила

Тысячелетиями проносятся года, унося грешную душу под потоки терзающих ветров. Кружа в ураганах страха и порывов ужаса одиночества, я прожила в этом мире одна чертовы пять лет. Одна, в неизведанном мире кромешного ада, что проносится перед глазами. Все чертовы пять лет я ждала тебя, не веря в пустые слова и наивные слухи ненавистных надсмотрщиц. Все пять лет я ждала момента, когда ты явишься и спасешь меня из тяжких пут больницы, в которую меня заточили, как прокаженную принцессу, с которой боялись контактировать из-за страшной болезни. Даже изредка приходящие люди разговаривали со мной на расстоянии или через стекло, что красовалось в верхней части двери. Точно и вправду боялись заразиться проказой. Я ждала тебя, Зак. Почему же ты не пришел? С замиранием сердца позавчера я развернула конверт, небрежно подкинутый из-за щели меж дверью и полом палаты. Листов с записками было две — на одной красовался чуть корявый текст, что, казалось, писался под диктовку. На второй — адрес, если это можно так назвать. «Кладбище имени Святой Великомученицы Софии. Оградка для самоубийц и убийц». Сорвавшись, я все же уговорила глупых работниц больницы отвести меня по адресу, пугая их убийством при неповиновении. Холодной зимней я ступила на землю кладбища, с замиранием сердца ища непонятно что. Я не понимала, что нужно было найти, и лишь шла к названной оградке, сжимая в руке вторую, еще не прочитанную записку. И, знайте, сердце мое замерло, когда на взгляд бросилась ничем не примечательная, заброшенная, заросшая травой могила. Над ней не было ни памятника, ни хоть старого букета дешевых цветов. Лишь грязь и вьющаяся по табличке с именем лоза. Я медленно падаю на колени, ели дыша. Сердце бьется с отчаянной силой, точно вот-вот мышца разорвется, не выдержав напора. Дрожащая рука медленно потянется к табличке, на которой образовался толстый слой пыли. Не боясь запачкать и так израненные руки, я провожу ладошкой по табличке, резко отдернув руку. Выцветшие буквы, небрежно нарисованные черной краской на пожелтевшей табличке, ели читались из-за терзаний времени. По коже щеки медленно катится слеза, что, сорвавшись с подбородка, разбивается о снег. «Айзек Фостер». Моя дрожащая рука медленно и дрожа потянется к конверту, что небрежно засунут в карман пальто. Колени начинает щипать от холода и снега, но я уже не чувствую ничего вокруг. Время останавливается, не слышны голоса, да и не чувствуется ужасная боль и собачий холод… лишь отдается стук собственного сердца. «Привет, Рей. Я сижу тут, за решеткой, диктуя какому-то придурку, который смотрит за мной, — тут надпись была чуть зачеркнута. Возможно, „придурок“, что, возможно, являлся надсмотрщиком, не особо хорошо воспринял высказывание о себе. — Знаешь, я много раз пытался сбежать от этих полоумных придурков. Но меня, не знаю, почему и как, ловили. Возможно из-за того, что я был без своей косы. А ее, кстати, отобрали в первый же день. Кто-то сказал мне, что ее расплавили. Знаешь, Рей, тут скучно. Но я выловил такой момент не для того, чтобы жаловаться. Меня казнят, Рей. Отрубят голову, как курице, или подвесят. Нет, Рей, мне не страшно. Просто хочу, чтобы знала. Если ты это читаешь, то меня, возможно, уже нет в этом мире. Я отправился к твоему „Богу“. Пока, Рей. Нет, прощай. © Зак». Я тяжко выдыхаю, смотря пустым взглядом на бумагу. Слезы вновь и вновь катятся по щекам, а сердце, кажется, уже не выдерживает. Кап… кап… кап… Падают соленые капли на бумагу. Кап… кап… кап… Катится кровь по улыбающемуся лицу мертвого убийцы. Кап… кап. кап… Отсчитывают часы времени наше невечное время. На губах сама собой появляется грустная улыбка, что перерастает в психованный смех, который изредка срывают рыдания. Я прижимаю лист к самому сердцу. Бумага уже давно стала мокрой от слез и талого снега. Я останусь стоять на коленях перед твоей могилой, мечтая о близкой встречи у Всевышнего. Я буду вечно приходить сюда и ухаживать за твоей могилой, лишь ожидая, когда вновь смогу сказать: Привет, Зак.