О любви

Рюноске не привыкать быть сторожевым псом. Но он никогда не думал, что однажды ему поручат стеречь того, чьей ласки он когда-то так жаждал получить. Война упала на Йокогаму подобно проливному дождю, и яркие искры снарядов стерли границы между миром живых и мертвых. Наверняка Дазай-сану гораздо сильнее хотелось бы оказаться во втором, но именно поэтому обязанность Рюноске – следить, чтобы он ни за что туда не попал. Когда разрушился порт и город захлестнуло водой, вражда между мафией и вооруженным детективном агентством потонула в ее мутных волнах. О, с каким бы удовольствием Дазай-сан, по своим же собственным словам, окончил в них свою жизнь. Но ему не дали и шанса, спасли в первую очередь, как человека, который не даст Накахаре Чуе навсегда раствориться в Порче. А затем – использовать эту силу не раз и не два. Поначалу в этом не было никакой необходимости – Рюноске вполне успешно справлялся с атаками врага, заручившись помощью тигра. Ровно до того момента, пока против них не выступил эспер, имеющий дар сводить с ума. Совсем как Кью, изуверски влияющий на сознание. Дазай-сан тогда сам бросился вперед, неосторожно подставившись, в попытке прикрыть от атаки своего напарника. Пусть даже и бывшего, но, быть может, именно за это Рюноске в свое время был готов абсолютно на все, лишь хотя бы капля такой сумбурной заботы отнеслась и на его счет. Дазай-сан был способен на многое. Никто не станет оспаривать это даже сейчас, несмотря на все оговорки и дурные мысли. И чувства. Вот только своим Рюноске, впервые за всю службу мафии удостоенный чести ассистировать Мори-сану как доктору, а после – уверенно и технично сковывающий движения Дазай-сана смирительной рубашкой, до сих пор не мог подобрать определения. Вполне возможно, что именно со смертью носителя способности Дазай-сан стал бы прежним. И Рюноске даже сам возглавил бы операцию по его устранению, если б только не вмешалось собственное здоровье. В последнее время оно начало подводить все чаще и чаще, поэтому теперь Рюноске – не более чем обычный пациент, проводящий все время в подземном бункере, обращенном в лазарет. Просто теперь с лечением ему нужно совмещать обязанности сиделки и сторожа. – Ты знаешь его достаточно хорошо, – так сказал Мори-сан. Совершенно серьезно, будто никому другому больше нельзя было доверить присмотр за обмякшим от снотворного Дазай-саном. Тогда Рюноске это замечание показалось ужасно нелепым. Особенно учитывая то, что сам он так и не приблизился к признанию Дазай-сана. Зато теперь тот не смог бы уклониться от ответа – как и сейчас не может избежать прикосновений к своему телу, когда Рюноске, весь внутренне благоговея, осторожно и ласково водит по перечерченному застарелыми шрамами телу мыльной губкой. И даже после, бессильный отказать себе в этой малости, исподтишка гладит ладонями куда дольше, чем того требовали обстоятельства. Тяга к этому человеку внушала страх, но сопротивляться ей Рюноске был не в силах. – Помоги мне умереть, Рюноске-кун, – почти ясно говорил Дазай-сан, немного нервно облизывая губы. Его взгляд в такие моменты был устремлен, казалось, в самую душу. – И я сделаю все, что тебе угодно. Мы же оба знаем, что это будет, правда? Правда состояла в том, что несколько раз возбужденный Рюноске едва ли не поддался предложению, лишь в последний момент сглатывая «да». Он не знал толком, что именно его останавливало. Возможно, темнота в глазах Дазай-сана, прикрытая вуалью неестественно-яркого блеска. Темнота, так сильно схожая с толщей земли над головой, что и укрыла их от звуков этого мира, от отголосков перепалок, а в последнее время – и от новостей. Или же ощущение, что оба они почему-то застряли в придуманном мире, словно бы герои какой-то книги, где все прочие персонажи – лишь ширмы и картон, оттеняющие их с Дазай-саном историю. Рюноске и в самом деле всегда мечтал о взаимности. Но хотел, чтобы было это по-настоящему. Или хотя бы не в рамках столь ужасной и тягостной сделки. Ведь он не должен, он не способен, он не… Он не помнит, когда в последний раз их вообще навещал кто-то: всего пару дней назад или неделю, или даже дольше. Радиопередатчик затух и больше не выдает ничего, кроме треска. Иногда ему вторит система освещения, состоящая из ламп дневного света, будто в операционной. Рюноске знает: генератор не выйдет так просто из строя, а медикаментов и пищи им хватит на несколько лет. А еще – что он не может оставить Дазай-сана даже на десять минут. Вдруг у Рюноске не выйдет вернуться? В те недолгие пару часов, которые он отводит себе на отдых, Рюноске снится, что они с Дазай-саном превратились в две бледные изможденные тени, а время вокруг них сгустилось и замкнулось в кольцо. Теперь оно медленно сжимается, с каждой секундой выдавливая из них все больше жизни. Цвет собственной крови уже не кажется Рюноске ярким, гораздо больше красок он видит в Дазай-сане: в его глазах и губах, даже в голосе, таком манящем и громком. Рюноске не в силах вспомнить, когда он в последний раз брал в руки ампулу и шприц, чтобы сделать укол. Пусть лучше бред, чем полная тишина, в которой так легко самому обезуметь, ведь тогда он безусловно пойдет у Дазай-сана на поводу. Крамольные мысли пока еще растворяются, будто сны. Вместо них остается уже ставшая привычной служба сторожевым псом. И покорный, попавший в полную власть Дазай-сан, трагично-беспомощный, словно дитя, но от этого – не менее притягательный. Он много спит и безо всяких лекарств – много часов подряд – и Рюноске иногда подставляет свою щеку под его бессловно шепчущие губы. Тогда странное счастье переполняет его существо, временно стирая все страхи и горестные размышления. Но эйфория тянется лишь до того момента, как Дазай-сан просыпается. Когда он приходит в себя, то чаще жалуется и плачет, пронзительно и задушевно моля о содействии – настолько проникновенно, что мурашки бегут по коже. Рюноске едва ли выдерживает, чтобы действительно не помочь ему, до того болезненно и тяжело все сжимается внутри от этого обманчиво-ласкового тона. Слишком уж тщательно Рюноске был когда-то натаскан на то, чтобы безоговорочно исполнять все приказы этого человека. – Пожалуйста, дай мне умереть, славный Рюноске-кун, – шепчет Дазай-сан, будто все же пришел в себя. – Ведь ты сам понимаешь, что меня ждет, если ты умрешь раньше, да? Рюноске почти согласен с этим. Но фальшиво-ласковые определения, что Дазай-сан прибавляет к его имени, помогают догадаться, что тот все еще не в себе. Будь Дазай-сан прежним, прикажи он... кто знает, как Рюноске бы поступил? Вдруг он бы даже смог поверить в то, что у Дазай-сана в случае чего хватит решимости откусить себе язык? Вот только лежащего на больничной койке страх перед болью почти что маниакален. Он хнычет, лишь только завидев тончайшую иглу шприца. Потому и пытается теперь уговорить Рюноске на то, что не в силах сделать сам. Власти его слова больше не имеют. Или это сам Рюноске изменился настолько, что теперь способен безжалостно давить в себе порывы подчиниться. В такие моменты он бессчетное количество раз склонялся над постелью, разглядывая лихорадочно блестящие глаза Дазая-сана. Но только распутывал пальцами отросшие, растрепавшиеся по подушке волосы. Большего Рюноске себе не позволит, просто потому что не может предать доверие Мори-сана. Или же потому… В те редкие минуты, когда Дазай-сан не спит и не плачет, из последних сил пытаясь искусить, он поет. Изумляя Рюноске, пронимая до самого сердца. И все его песни, сбивчивые, недобирающие слов, но такие завораживающие, о любви. Рюноске нравится лгать себе, что они – для него.