Проводи меня

Тина проснулась в сумерках, перепутав ночь с днем. Она приподнялась на локте, прислушиваясь к звукам двух улиц, не понимая, еще слишком рано или уже слишком поздно. – Ты не опоздаешь? – она потолкала Грейвза в плечо. – Не опоздаю, – ответил он, не открывая глаз, и Тина тревожно опустилась на подушку, сунув ладонь под щеку. Волосы у него растрепались и стояли птичьим хохолком, Тина потянулась к нему и поцеловала в щеку, он проронил: – Сначала хочешь расторгнуть помолвку, а потом целуешь. Тина прерывисто вздохнула, ей было нервно, неспокойно, казалось – прикрой она глаза на минуту, и случится что-то ужасное. Она подвинулась к Грейвзу поближе, и он, повернувшись на спину, взял ее за плечо, укладывая себе на грудь. Волосы у него на груди щекотали щеку, лезли в глаз, густые и жесткие, как на щетке. – У тебя не сонный голос, – Тина положила руку ему на грудь, там где билось сердце, теплое и большое, мерно, как маятник: бум, бум, бум. – Ты спал? – Я плохо сплю в последнее время. Иногда просыпаюсь посреди ночи и не могу больше спать. – Я никогда не слышала, – сказала Тина. Руки было мало, и она просунула руки ему под верхушки плеч, под шею, и он приподнялся, пропуская их. – Потому что ты спишь, и не слышишь. Разговариваешь во сне, – он закинул руку за голову, локоть в полосатой пижаме поднялся и остановился тупым углом. – Командуешь сестрой. – Ты тоже всеми командуешь. – У меня такая работа. – А еще тебе это нравится. – Потому что у меня это выходит. Потому что иногда я знаю, что делать, лучше других, – Грейвз постукивал кончиками пальцев Тину по лопатке. – Я знаю, что не могу командовать тобой. Ты сразу попытаешься вырваться. – Мои родители умерли, когда я была ребенком. Мне не на кого было рассчитывать кроме себя. И я должна была заботиться о Квини, – сказала Тина, сцепляя пальцы в замок у него под шеей. Грейвз уперся подбородком Тине в темечко. – Мне было страшно. Но я не могла бояться, потому что я бы напугала Квини. – Квини – врожденный легилемент? Тина содрогнулась. Знал, понял: догадался. Не нужно было соглашаться идти с ним и Квини вместе, вместе это слишком очевидно, особенно для него. – Не бойся, – Грейвз обнял Тину обеими руками, и она подняла голову. – Обещай, что ты никогда... – У нас хватает легилементов, Тина, – мягко ответил он. – А если бы не хватало?.. – Я бы нашел других, потому что это твоя сестра. Я не чудовище, хотя ты не всегда так думаешь. Тина вынула руки у него из-под затылка и взяла его за щеки, трогая их пальцами, трогая его большие, плотно прижатые к голове уши, и он, закрыв глаза, боднул ее ладонь лбом. – Ты жестокий. И упрямый. – У меня не было выбора, быть или не быть лучшим. Грейвзы вторыми не бывают, – он открыл в глаза и посмотрел в потолок. – Ты когда-нибудь думаешь, что бываешь неправ? – Иногда. Как все. – Иногда мне все время кажется, что я не права, – Тина села на нем, уперевшись коленями в матрас. – Все вокруг знают, что делают, кроме меня. Я только делаю вид. – Это не так. Ты тоже знаешь, что делаешь, – он вытянул руку и коснулся ее груди через пижаму. – Тебе не хватает уверенности. – Это так заметно? – напряглась Тина, и он сжал ее грудь. – Иногда. Иногда это заметно. Она взяла вторую его руку и положила себе на грудь, а он уже начал расстегивать ее пижаму, большие прозрачные пуговицы, похожие на леденцы. – Всегда застегиваешь под горло. Его глаза были широко открыты, в них отражалась Тина. Тина отражалась в зеркале у камина, над которым висел мабонский венок с кроваво-красными яблоками. Тина, выгнувшаяся назад, следящая за отражением из-под век, делающая вид, что не смотрит, как ее грудь сжимают волосатые мужские руки – его руки, – как ее подбрасывает на бедрах, – как она держит их коленями, – и упирается, – и выгибается, – и дышит, – и он стонет, – и она азартно прижимает его руки к груди, когда он хочет их опустить, и сжать одеяло, и скомкать простыню. – Почти, почти, – сказала она, и он схватил ее за спину, и согнул, и она уперлась одним локтем в матрас, а другим – в съехавшую на край кровати подушку, он держал, она упиралась лбом в его лоб, они дышали – сильно, часто, – дыхание влажное, горячее, оседало на щеках, на губах, делилось поцелуями, вязло в слюне, почти, почти. – А, – сказала она. – А, – зажмурила глаза. Он хватался за бока так, что было больно, но она не чувствовала, а если и чувствовала, то только походя отмечала, что останутся синяки. Воздуха не было, сердце хотело разбить грудь изнутри. Как пружина, что-то невыносимое распрямилось внизу, в животе, между ног, в груди, и не было воздуха, чтобы закричать; короткие ногти оставляли малиновые следы на плечах. В комнате тихо, слышно было, как тикают в гостиной, за двумя дверями, часы. Слышно было, как шумно он дышит, слышно, как, словно колокол, ухает сердце. Разбросаны ноги, две пары ступней торчат из-под одеяла: длинные и узкие, длинные и широкие. Тина лежала под его рукой и льнула к нему, когда он целовал ее, как на той картине, красно-золотой, где мужчина и женщина сливались в благоговейном поцелуе. Картина казалась ей неприятной, пока она не выпила. Или не кончила. – Когда все закончится, я отвезу тебя в Европу, – сказал он, лаская ее лицо, и она кивнула, думая о том, что они повторят это не скоро. – Хочу трахать тебя в Вене, – сказал он ей в рот, в щеку, целуя нетерпеливо, влажно. Она взяла его за член, набухший, тяжелый, но уже опадающий, вялый. – Хочешь еще? – спросил он. Его глаза были все еще подернуты поволокой. – Хочу, – она ответила, не раздумывая. В порту было туманно. Лопес трансгрессировал последним, извинялся, Тина не слышала, что Грейвз ему сказал, но лицо у Лопеса вытянулось, когда Грейвз повернулся к нему. Схватив чемодан, Лопес первым поднялся на корабль, длинными ногами перескакивая сразу по несколько приколоченных к мосткам реек. Фаральда была в берете с золотой веточкой шиповника, взрослая и уставшая, она о чем-то говорила с Грейвзом, и он кивал. Достав из-под мантии, она передала ему конверт в плотной, желтой бумаге, который Грейвз спрятал под пальто. Поднимаясь на корабль по белым мосткам, Фаральда с подозрением смотрела на воду. Виолетта МакФрай, коротко стриженная, одетая в мужской костюм-тройку, подошла вместе с седеющим Джамбо Стивенсоном, они стояли в стороне и курили, дожидаясь, пока Грейвз поговорит с Лопесом и закончит дела с Фаральдой. Они пожали друг другу руки – пожатие у МакФрай было крепкое, у Тины каждый раз болела рука, – и, предъявив билеты, пошли по мосткам друг за другом, МакФрай суровая, а Стивенсон сонный. Тина, пригибая шею, как кошка, подошла к Грейвзу, глядя на него из-под полей шляпы. Стивенсон забрал его чемодан, и Грейвз стоял налегке, сунув руки в карманы. Лопес курил на палубе и разговаривал с Фаральдой, подергивая щекой, встретившись взглядами с Тиной, он помахал ей, Фаральда ограничилась кивком; Стивенсона и МакФрай уже не было видно. – Я умру, если мне придется целовать тебя при всех, – сказала Тина. – Хорошо, что в постели ты не такая застенчивая, – он был осунувшийся, с отекшими подглазьями, но довольный. – Это мерзко, – сказала Тина. – Возвращайся скорее. Она обняла его, пряча лицо на его плече, чтобы не видеть, с какими лицами на нее смотрят Лопес и Фаральда. Скорее, всего, с никакими – ранним утром было не до сплетен, больше до завтрака на скорую руку и кровати в каюте. Да и Тина больше не любовница; невеста. – Вы мне очень нравитесь, Тина Гольдштейн, – сказал он ей на ухо. Тина подняла голову, и он взял ее за щеку, от перчатки пахло табаком. Она поцеловала его крепко, взяв за отвороты пальто, и, отвернувшись, быстрым шагом пошла прочь. Она не выносила расставаний, но за тумбой притормозила, и из-за нее стала смотреть, как он поднимается на борт, придерживая полы пальто.