Я умею смотреть на тебя бесконечно

Я умею смотреть на тебя бесконечно - Как на древнюю медь и бегущую воду. Я вдыхаю твой запах, когда больше нечем Дышать. И уже ненавижу свободу. Очередной среди одинаковых, похожих друг на друга до одури, до тошноты и глухого рыка в горле, вечеров в походе. Остановиться в более-менее пригодном для ночлега месте, расседлать пони, сторожить их, пока Бофур готовит еду, потом наскоро заглотить пищу, практически не ощущая вкуса, кинуть свой спальник на землю и расстелить рядом для брата, сгребая под него побольше листьев или лапника, что бы было мягче. Он не заметит. А, если и заметит, только рассмеется своим, таким раньше заразным, смехом. И ты поддержишь его шутку, улыбаясь через силу и моля только об одном – что бы брат не увидел боль в твоих черных глазах. А потом – то, что ждал весь день. С прошлого такого же вечера, то, ради чего ты готов терпеть во много раз больше, чем одинаковые тоскливые дни. Фили садится на свой спальник, оставляя рядом с собой место, и Кили, надеясь, что брат не услышит отчаянный стук его сердца, садится за спиной, зарываясь пальцами в густые светлые волосы. Это их маленький ритуал. Все начиналось как невинная игра. В какой-то книжке, забытой у мамы в лавке, тогда еще мальчики, вычитали обычай придуманного народа – заплетать волосы своему суженому. Неугомонный младший, радостно готовый к новой шалости, особенно если она ходит по грани приличия, тут же предложил брату попробовать. Фили только посмеялся вместе с братом, поворачиваясь к нему спиной. Тогда это была шутка. Книжка была достаточно известной, чтобы человеческие девчонки из соседних дворов смущенно хихикали, наблюдая, как молодой гном ловко заплетает сверкающие золотом на солнце косы брату. Это вызывало любопытство, чем мальчишки бессовестно пользовались. В какой момент Кили заметил, что ему интереснее сосредотачиваться на шелковистых прядях, легко и послушно скользящих в привычных движениях сквозь пальцы, чем заинтригованные шепотки вокруг? Когда он почувствовал, что весь день с нетерпением ждет их маленького представления, только что бы зарыться руками в такие родные локоны? Ответов на эти вопросы не было, да и быть не могло. Только вот однажды пришлось признать себе, что медлительность его работы обусловлена не неумелостью, а тем, что невозможно отвести глаз от брата, орудующего тяжелым молотом, без рубашки, потому что в кузне слишком жарко, а от того будто красующегося крепкими, переливающимися, как вода, мышцами. От того как блестит в неровном свете мокрая от пота, кажущаяся медной при таком освещении кожа. И что, не будь этих удивленных взоров кристально-чистых голубых глаз, работа младшего не продвигалась бы совсем. Приходилось поспешно отводить взгляд, придумывая причины. Вот только с каждым разом оправдания получались все нелепее. Часто Кили начинало казаться, что брат давно все понял и только усмехается на потуги младшего что-то скрыть. А потом они возвращались домой, вместе, как привыкли с детства, мылись в купальне, помогая друг другу смыть грязь и пот. И Кили молил Махала только о том, что бы брат не заметил как дрожат его руки, намыливающие спину, или поливающие из ушата. Фили был красив. Нет, не так. Фили был совершенен. И он принадлежал только младшему брату в тот час, на который растягивалось расчесывание. Это уже стало традицией – расчесывал брата только Кили. Со временем он научился заплетать такие косички, которые не растрепывались во время сна. Тогда они перенесли этот час с утра, когда хотелось подольше понежиться в кровати, на вечер. Можно было бы переплетать только раз в неделю, но старший настоял на прежнем расписании. Это была их личная, нерушимая традиция. И в походе они не изменяли ей. Этот час. Всего одни час перед сном, братья замыкались в своем, ведомом только двоим, мире, не реагируя ни на что. Спутники не возражали. А Кили был счастлив. Счастлив, зная, что время пройдет, и снова придётся вспомнить о том, что Фили – брат. К тому же – мужчина. Что так не принято. Так нельзя. Но стекающие сквозь пальцы пряди будто шептали «косы может переплетать только суженый». И старая шутка внезапно приобретала совсем другие краски, заставляя, незаметно даже для себя, наклоняться ближе, вдыхая родной запах. Заставляя сжимать зубы, загоняя, вбивая обратно в горло глухой вой, когда Фили в очередной раз радостно хлопает брата по плечу, услышав о новой подружке, и только смеется, спрашивая, когда же Кили станет серьезнее и полюбит одну-единственную. Я могу каменеть, останавливать вечность, Приникая губами к ознобу мурашек. Я могу обгонять своё время по встречной, Чтоб увидеть тебя хоть минутою раньше. Фили ежится, почувствовав холодный ветер, задувающий сквозь щели разрушенного дома, служащего им в этот вечер стоянкой. У Кили замирает сердце, он не смеет пошевелиться, держа в руках мокрые волосы брата. Поблизости протекала речка, там же были разрушенные купальни. Отряд вымылся рядом, постирав вещи, и теперь братья сидели без рубашек, совершая обычный ритуал. Кили медленно опустил волосы на плечи Фили, разделяя их на пряди. Тот напрягся, чувствуя холодные мокрые пряди на теплой коже. Внезапно, поддавшись какому-то неведомому порыву, младший склонился вперед, касаясь губами основания шеи. Время замерло. Для Кили не осталось ничего в этом мире, кроме горячей кожи под губами, гладкой и мягкой, кажущейся беззащитной. Казалось, это не кожа воина и ремесленника, готового убить, не задумываясь, умеющего сгибать подковы и завязывать в узел гвозди, а изнеженного эльфийского принца. Фили и был принцем. Принцем-в-изгнании, принцем некогда могущественного гномьего клана, принцем всех гномов, принцем старшей ветви рода Дурина. Принцем Кили, перед которым младший готов был преклоняться, но не готов был сказать об этом прямо, продолжая разыгрывать шаловливого брата, думающего только об очередной проказе и не умеющего серьезно любить, только играющего в любовь. «Ведь именно так ты считаешь, да, Фили? О, как я мечтаю произнести твое имя именно так – со всей моей нежностью, вкладывая все чувства в одно слово. Но ты отшатнешься. Это не правильно. Так не должно быть, не так ли?». Волшебство закончилось, время, как отпущенная пружина, скакнуло вперед, туда, где Фили вздрогнул и медленно обернулся. - Что?.. – Непонимание в глазах старшего ударило сильнее, чем отвращение. - Губы пересохли, хотел смочить. – Нелепее оправдания не придумаешь, что он несет? Но Фили только кивнул, отворачиваясь и снова замирая. «Неужели ты не видишь?, - кричало сердце. – Неужели не понимаешь?». Нет, брату даже в голову не придет. Правильно. Так и должно быть. Они братья. Фили доверяет ему. Они оба доверяют друг другу, только Кили этого мало. Он хочет доверить намного больше. Хочет, и… боится. Я не помню других. Я уже не играю В эти полутона отражённого света. Я почти научился любить, не сгорая, Но ещё не умею любить безответно. - Кили, ты будешь заплетать? Уже все расчесано. Я спать хочу, – Впервые Фили подгоняет брата. И эти слова – как раскаленное железо – впиваются в кожу, разрывая ее, добираясь до души и разбивая на осколки сердце, и без того покрытое трещинами. Гребень в руках дрожит, цепляясь за волосы, и старший шипит от боли. Впервые за долгое, очень долгое время. Он оборачивается. – Что случилось?.. – И замирает, внезапно увидев что-то в глазах брата. Что это? Кили замирает, отчаянно страшась того, что последует за внимательным взглядом. Он и хотел бы привычно отвести глаза, но, вдруг, почувствовал смелость. Наверное, осколки сердца, впивающиеся в грудь, придавали отваги. И они же не позволяли шевелиться, обещая боль за каждое неосторожное движение, за каждый глубокий вдох. Вот сейчас. Сейчас его оттолкнут. – Объясняй, - Резкий приказ, брат разворачивается всем телом, не отрывая глаз. Кили, очнувшись, вскакивает, думая сбежать от этого разговора, вернуться туда, где сидят остальные. И уже проклинает себя за то, что утащил брата в укромный угол, некогда бывший отдельной комнатой в том разрушенном доме. Тут их никто не видит, да и спокойный разговор вряд ли услышат. Тогда это показалось наградой – полное уединение с братом. Теперь грозило обернуться катастрофой. Фили вскочил. Не менее проворный, он заслонил выход, спокойно смотря на брата своими лазурными глазами, так похожими на глубокие озера. Или омуты. Сейчас они, казалось, покрыты корочкой льда. Это было слишком. - Фили, пусти! – Взгляд зацепился за все еще голую грудь брата, и Кили поспешно поднял лицо, чтобы видеть его глаза. Так будет проще. - Нет. Объясняй. Что происходит? – Уверенный голос, уверенная поза. Брат всегда был оплотом уверенности. Он казался поддержкой, опорой, спокойствием и выдержкой, которой часто не хватало порывистому и вспыльчивому младшему. И теперь Фили смотрел на него, с той самой силой и уверенностью, такой знакомой, и такой нерушимой. И Кили решился. В конце концов, когда-то это должно было случиться. И пусть будет сейчас, по крайней мере, он раньше избавится от боли. - Ты только понял, да? – Отчаяние в голосе. Еще немного, и хрупкая стена, отделяющая его от истерики, рухнет. Он почти шептал. Горячо, горько и отчаянно. – Ты ведь не замечал? Я вырос, Фили. Я вырос, и для меня перестало все это быть игрой. Я знаю, что не должен. Я знаю, что так нельзя, так не принято, но я ничего не могу с собой поделать. Мне не нужен никто кроме тебя, а ты… ты разбиваешь мне сердце. Ты ведь видишь во мне только брата, только младшего, шкодливого брата, замыслившего очередную, балансирующую на грани приличия, шалость, да? И ты всегда был рад шокировать окружающих. Ты, как и я, готов бросить вызов мнению общества, я знаю, но только там, где можно сказать «мы ничего такого не имели в виду, каждый понимает в меру своего воспитания», да? Можешь не отвечать, я знаю что да. Только я уже давно не играю. Я… я люблю тебя. Понимаешь? По-настоящему. Ты спрашивал, когда же я полюблю всерьез? Я не помню ни одного лица. Ни одной своей подруги, понимаешь? Помнишь первую девочку, из-за которой я убивался? Я не помню даже ее имени. Зато, мне кажется, я могу с закрытыми глазами вырезать твою статую. До последнего волоска. До последней складки в уголке глаза. Ну что же ты? Скажи что-нибудь? Я смотрю на тебя, я цепляюсь по-птичьи За последнее солнце, согретое взглядом. Я могу описать твою жизнь постранично - С того места, где мы появляемся рядом. Фили молчал, а младший думал, что сердце в его груди вот-вот прорвется сквозь ребра и кожу и выскочит наружу. Прямо в руки брату. Вот только поймает ли его брат? Захочет ли поймать? И, не вынеся тишины, Кили продолжил. В конце концов, он слишком долго держал это в себе. - Ты удивлялся моей медлительности в работе? Ты, только ты был этому виной. Фили, я не могу отвести от тебя взгляд. Ты совершенен в моих глазах. Не только как старший брат. Как единственный. Ты – моя опора в жизни. Нет, я не пытаюсь вызвать у тебя жалость. Ты, наверное, сейчас думаешь, как бы мне сказать, что бы я убирался, не сделав мне больно? У тебя не получится. Ты не сможешь сделать мне больнее, чем сейчас своим молчанием. Понимаешь? Я знаю, ты никогда не сделаешь меня чужим. Все-таки мы братья. И теперь ты думаешь, как дальше? Я тоже не знаю. Наверное, мне надо было молчать. Но пойми, брат, пойми, я не могу больше так. Я, видишь ли, помню каждое твое слово, каждый жест. Знаешь: почему я часто забываю, что сказал минуту назад, но всегда могу подсказать тебе, где ты оставил заколку? Потому что для меня в моей голове не осталось места. Хочешь, я скажу, где лежит твоя любимая механическая птичка, которую тебе подарила мама на двадцать лет? Или расскажу, куда ты бросил обломки гребня, который ты разбил, раздраженный отказом какой-то девочки? Или, хочешь, я перечислю тебе имена всех твоих подруг? И когда и сколько ты с каждой был? Я помню о тебе все, Фили. Это не изменить. Ты – часть меня, а я? Я ведь тоже часть тебя. Как бы там ни было, брат, я – часть тебя. Пусть не половина, но от этого не отмахнешься. Ты не сможешь оторвать меня от себя вот так, просто. Ну что же ты молчишь? Фили, прошу. Ты убиваешь меня, пойми. Своим молчанием. Скажи хоть слово, скажи, что бы я замолчал, - Кили готов упасть на колени, ноги подгибаются, но нельзя. Он знает, что брат ненавидит трусов и тех, кто пресмыкается. Нельзя. Не сейчас. Пусть обычно именно Фили, единственный, видит слабость младшего, но только не сейчас. Не тогда, когда Кили посмел просить о большем, рассказать о большем, чем просто его брат. И, будь это кто другой, молодой гном не задумываясь сказал бы – брат – это больше, чем любовь. Но не тогда, когда это был единственный гном во всей Арде, знающий Кили до конца, теперь – даже до самых тайных желаний. И младший не верил, не хотел верить, что Фили отвернется и уйдет. Не смотря ни на что. Я не знаю ответов - ни старых, ни новых. Я храню твоё имя в названиях песен. Я кружу в исступленье гудков телефонных - По бульварам Тверской, По булыжникам Пресни... Фили молчал. Он не говорил ни слова, и Кили сжимался все сильнее под тяжелеющим взглядом таких родных глаз. Сжимался, не смея отступить. Он не имел права на слабость, не сейчас. И еще горче становилось от того, что не с кем было поделиться тяжелой ношей. Не к кому было прийти, зная, что тебя выслушают и поймут, приняв твою сторону, даже если ты не прав. Просто потому, что роднее тебя никого нет. «Дурак, надо было довольствоваться этим. Молчал бы дальше, прошло бы. Прошло? А ты сам в это веришь? Это давно перешло рамки увлечения, это любовь. Суженый.» Кили усмехнулся своим мыслям. Непривычно-жестко усмехнулся. И продолжил, не в силах молчать. - Фили… - Горло сжалось, пришлось прочищать. – Фили, я понимаю, что нам будет тяжело вернуться к прежним отношениям. Я часто думал об этом. О том, что будет, когда ты узнаешь. Думаю, я сегодня же лягу спать подальше. Или, ты думаешь, это будет слишком подозрительно? Наверное, лучше будет, если остальные не узнают. Ты не думай, я не боюсь за себя. Мне важно только твое мнение, какая разница, что подумают другие? Но тебе, наверное, проще будет сделать вид, что ничего не произошло, если другие знать не будут? Я просто отодвинусь на несколько шагов, хорошо? Надеюсь, это достаточно, что бы ты не чувствовал себя неуютно. Я не буду прикасаться к тебе, если хочешь. И, наверное, причесывать себя ты теперь сам будешь. – Голос звучал ровно, безжизненно, а сердце сжималось. Казалось, как разбитое сердце может разрываться? Но Кили ощущал именно это. Разрывающуюся на тысячи ледяных осколков пустоту в груди. Слишком сильно, слишком много. Слишком резко. Слишком… Фили сделал шаг вперед, приближаясь к брату. И Кили замолчал, смотря испуганно, как кролик на удава. Ударит?.. Додумать свою мысль он не успел. Фили протянул руки и быстро притянул к себе младшего, одной рукой обнимая его за плечи, а вторую запуская в растрепанные и еще влажные волосы. И осторожно, нежно и как-то даже робко приник к губам брата. Вот так, без предисловий и долгих объяснений, просто прерывая поток слов. Кили зажмурился, чувствуя уверенный, опытный язык старшего, изучающий его рот. Прерывать мгновение не хотелось, и было страшно. Но вот Фили сам отстранился, пришлось поднять глаза, встречаясь с двумя глубокими омутами, темными, но не холодными. Кили не верил. Это было слишком хорошо, что бы поверить. Сколько он не представлял их разговор, всегда заканчивалось отчуждением. Даже в самых тайных мечтах. - Глупый ты. Неужели ты думал, что я знаю тебя настолько плохо, что не догадаюсь? - Но… - Молчи. Я тебя слушал, теперь ты послушай. Кили, я же знаю тебя всю жизнь. Я не мог не заметить, что что-то не так. Я только не мог предположить, что все настолько серьезно. Если бы ты сказал раньше, и не изводил себя так. Махал, какой же ты еще дурак. Я же брат тебе. Понимаешь? Когда ты перестал мне доверять? Это единственное, что я тебе не прощу. То, что ты не сказал сразу. Стыдно? Ты же никогда не стыдился приходить ко мне, что бы рассказать, что тебя бросила девочка. Или что ты кого-то бросил. Как именно ты провел с кем-то ночь. Так почему ты побоялся прийти ко мне со своей болью? Даже если бы я отказал тебе – я бы никогда не оттолкнул тебя. Ты мой брат. Мы все, слышишь, все должны преодолевать вместе. Особенно то, что касается нас с тобой. - Ты не простишь меня? – Это все, что смог выдавить из себя Кили. - Прощу, - Фили усмехнулся, - если ты будешь послушным. И старший уверенно, спокойно принялся развязывать штаны младшему. Кили не шевелился. Он боялся поверить, боялся ошибиться. А, когда очнулся, Фили уже справился с завязками и осторожно, исключительно нежно, опускал брата на одеяло, на котором они сидели, занятые расчесыванием. - Сюда могут зайти, - голос Кили был неуверенным. Но брат только покачал головой - Нас не потревожат. Если ты будешь вести себя тихо. Ты сможешь? - С чего ты… - Кили, прекрати. Мы с тобой столько раз развлекались в соседних комнатах. Я знаю, каким громким ты бываешь, - Фили улыбнулся. Младший смутился. - Я постараюсь тише. - Вот и отлично. Нам никто не помешает. Они привыкли, что, когда мы уходим, нас бесполезно трогать. Пока не выйдем сами, они не придут. Старший расправился со штанами брата и замер, любуясь молодым обнаженным телом. Кили смутился и, пытаясь скрыть смущение, принялся раздевать Фили. У него не получалось таких же спокойных движений, как у брата, хотя опыта вряд ли было намного меньше. Но то все – с девочками. И как у Фили получалось сохранить уверенность, брат не знал. Наверное, это было его свойство. Часть того, за что его любил младший. Но бой закончен, Фили раздет и теперь задумчиво целует шею лежащего под ним брата. Кили не удержался и обнял старшего за шею, заодно обхватывая ногами бедра. Возбуждение обоих отчетливо чувствовалось между ними. Фили оторвался от поцелуев и, внимательно посмотрел в глаза брата. - Ты уверен? - Я верю тебе. Что бы ты ни сделал, это будет правильно, я знаю. – Совершенно серьезное признание, срывающее голову старшего сильнее, чем все слова любви. Он медленно, не спеша и наблюдая за тем, как учащается дыхание младшего, облизал два пальца и, просунув руку между их телами, вошел в брата, сначала одним пальцем, а потом, без раздумий, вторым. Кили задохнулся от боли и какого-то странного удовольствия, не ведомого ранее. Наверное, испуг слишком четко отразился в его глазах; - Ты сказал, что веришь мне, - Фили практически мурлыкал, уверенно, снова совершенно уверенно, двигая пальцами, проворачивая их и растягивая. Будто прекрасно знал, как будет лучше. Вот только Кили совершено точно знал, что подобного опыта у брата не было. Просто он всегда был уверен. Истинный наследник престола, пусть и еще не возвращенного. - Я верю тебе. – Совершенно непоколебимо повторил Кили и почувствовал, что он не солгал ни на грамм. Даже если будет больно, это будет правильно. Потому что больно сделает самый родной гном в мире. Единственный, кому стоило доверять всегда и без оговорок. Фили тем временем вытащил пальцы, обхватив ими возбужденный член брата, отклонился назад, садясь на колени перед младшим, и медленно, очень медленно начал входить. Кили закусил губу, стараясь не кричать. Это было больно, казалось, его разрывают. Старший остановился на мгновение, растерявшись. - Так сухо… - И потом, снова обретя уверенный вид, будто решив что-то для себя, плюнул себе на руку, после чего хорошо растер слюну по члену. Вторая попытка оказалась менее болезненной и намного легче. Войдя на всю длину, Фили замер, давая брату отдышаться, привыкнуть, и начал медленные движения, постепенно наращивая темп. Вскоре Кили уже не чувствовал боли, сдерживая теперь не крик, а стоны, метался под братом, задыхаясь от страсти. У них обоих было достаточно партнеров, что бы научиться себя сдерживать, но друг друга оказалось слишком много и все закончилось достаточно быстро. Вот Фили, глухо зарычав, взвинтил темп до невозможного, и Кили почувствовал, как внутри него растекается что-то горячее. Не выдержав этого чувства, младший тоже разрядился в руку брата, не сдержавшись, простонав его имя. Благо, не прокричав, как хотелось. Я умею смотреть на тебя бесконечно - Как на древнюю медь и бегущую воду. Я вдыхаю твой запах, когда больше нечем Дышать. И уже ненавижу свободу. Они лежали рядом, Фили на спине, Кили – пристроившись у него под боком. Их волосы уже давно высохли и, так и не завязанные в косички, растрепались, перемешавшись. Жидкое золото на черном бархате. Оба молчали, но в молчании было, забытое уже за последние годы, спокойствие. И каждый знал, что теперь не вернется отчужденность. Каждый из них сделал свой выбор. Кили – много лет назад, осознав, что брат стал для него не просто родственником. Фили – в доли секунды, потратив на размышления всего несколько минут, пока брат говорил свою пламенную речь. Они знали, что вынуждены будут скрываться. Знали, что раскрытие их тайны повлечет за собой катастрофу. Но ни один из них не жалел о своем выборе. Потому что кто виноват, что одна душа волей какой-то злой судьбы, или наоборот, счастливого рока, была помещена в два тела, родившихся с разницей в пять лет. И, даже если их раскроют, Фили готов был отправится в изгнание вместе с братом, ни на мгновение не усомнившись в выборе. А у Кили не было ни одной мысли, он наслаждался мгновением, любуясь рельефом мышц на груди старшего. Он слишком много думал до этого. Теперь можно было переложить эту миссию на брата, привычно позволив ему решать за двоих. В конце концов, его решения никогда не расходились с тем, что выбрал бы сам Кили. Потому что они единое целое. Теперь – без сомнений.