Сны

Енох пах железом, формалином и немного — какао, как и все воспитанники дома мисс Перегрин. Джейкоб не знал точно, но почему-то был абсолютно уверен в этом. Пальцы Еноха всегда запачканы засохшей кровью, не отмывшейся с основания ногтей, крошками овсяного печенья и иногда — клеем для кукол. Джейк на самом деле мог в любое время суток спроецировать на стену изображение конечностей О’Коннора на стену, имей он такую же способность, как и Гораций, потому что эти проклятые руки снились ему слишком часто. Портман чуть ли не каждую ночь просыпался на мокрых простынях, не до конца осознавая, что всё это: пальцы, собственнически ласкающие его шею, крепко сжимающие в своих грубых, даже жестоких объятьях руки юного бога, тяжелый шепот в затылок и тихие стоны сквозь плотно стиснутые зубы — очередной сон. Джейку оставалось только бессильно сжимать кулаки и отворачиваться к стене, потому что, видит бог, Енох скорее убьет его и сделает очередную марионетку с его, Портмана, сердцем внутри, чем сны взбудораженного гормонами подростка воплотятся в жизнь. И юноше кажется, что даже в этом случае он будет счастливее, чем сейчас, чувствуя прикосновение пальцев кукловода к своему, некогда начинавшему громко биться при виде Еноха сердцу. А когда следующим утром счастливая Оливия спускается в столовую, держась за руку с таким привычно презрительно-недружелюбным Енохом, что аж скулы сводит, внутри Джейка что-то гулко ухает и обрывается. Портмана мутит, но он не в силах оторвать взгляда от невозмутимого О’Коннора, и Джейкобу кажется, что всё кончено, что он не доживёт до конца сегодняшнего дня, раз за разом повторяющегося во временной петле мисс Перегрин. Видимо, Джейк смотрит на них (них? на него) слишком долго — О’Коннор дёргает бровью и слегка приподнимает верхнюю губу. Портман не очень хорош в чтении эмоций, но сейчас готов отдать руку на отсечение, что с губ Еноха едва не слетело желчное «трус» в адрес парня. Джейк вздрагивает и отводит взгляд, вымученно улыбаясь Эмме. Девушка чувствует, что с Портманом происходит нечто странное, слышит приглушенные подушкой стоны по ночам сквозь тонкую перегородку стены, но так и не может понять причину подавленного состояния друга. Да и не сможет, наверное. Как и никто, включая мисс Перегрин, не понимает внезапной радости Джейка, когда за ужином под столом его пинает чья-то нога, а тихий, рассерженный голос шепчет на ухо: «зайди ко мне через пять минут». Енох сдержанно объявляет, что не голоден и уходит из столовой по-английски, в своей любимой манере, не обернувшись на остальных обитателей особого детского дома. Еле отсидев положенное время, Портман подскакивает с места, спешно благодарит за ужин и мчится по лестнице в комнату Еноха, даже из коридора от которой веет мрачным удовлетворением-равнодушием смертью. О’Коннор сидит на стуле и даже не поворачивается в сторону вошедшего, продолжая пришивать жутковатой кукле правую руку, заканчивающуюся вместо кисти ножом для масла, украденным из кухни Оливией специально для него.  — Знал ли ты, что Гораций иногда видит сны других людей, особенно если они повторяются с завидной регулярностью? — негромко роняет Енох после минутного молчания, и у Джейка подкашиваются ноги. У Портмана сердце стучит так громко и часто, что он уверен — О’Коннор, да и весь дом слышит этот гулкий звук и знает его причину. Ладони мгновенно леденеют и весь Джейк будто плавает в аквариуме — снаружи до застывшего в ужасе парня доносятся только непонятный шум и расплывчатая картинка, посередине которой четким силуэтом выделяется фигура Еноха, наконец развернувшегося к гостю и нехорошо ухмыляющегося.  — Т-ты… Это… Просто сон! Ничего такого не было! — в панике шепчет Джейк, будто примерзнув к темному паркету.  — Какого «такого»? И с чего ты взял, что я говорил про тебя? — приподнял одну бровь Енох, закидывая ногу на ногу и скрещивая руки на груди. — Значит, всё-таки было, раз оправдываешься, не так ли, Портман? Джейк молчит, не зная что сказать, лишь смотрит затравленно на О’Коннора — ведь ясно, как божий день, что тот выставит его вон, едва добившись подтверждения своих слов. Таких как Портман ненавидят и в двадцать первом веке, что уж говорить о далёком сорок третьем.  — Так ты меня любишь, да, Портман? Хочешь? — растягивая слова, будто пробуя их на вкус, спрашивает Енох таким тоном, что ясно даёт понять — в ответе он не нуждается. — Знаешь, Якоб, — и это, с польским акцентом сказанное «Якоб» будто током бьёт по Джейку, — Тебе несказанно повезло. Я тоже тебя хочу. Джейк не верит. Джейк не верит во всё это: в Еноха, в комнату, в себя, в куклу, бережно оставленную создателем на столе, не верит в то, что эти жёсткие губы - губы О’Коннора, сейчас властно и грубо сминающие его собственные, в холодные пальцы, оттягивающие за темные волосы голову, в жаркий мокрый след на шее, огненным пятном горящий на фоне ледяного тела.  — Докажи, что ты меня любишь, — тяжело и чуть-чуть хрипло произносит бог, личный бог Джейка, и юноша слышит характерный звон бляшки ремня. На голову давят так часто снившиеся руки, и Портман послушно опускается на колени. Джейк давится, кашляет, но послушно и преданно следует направляющим его голову движениям рук, слышит тихие стоны и польский вариант его собственного имени, произнесенным самым лучшим на свете голосом и с самой восхитительной терпкой интонацией, которую только можно было услышать. Енох пребольно стискивает в руках его волосы, не давая отстраниться, и Портман вынужден проглотить всё. Белесые капли стекают по его подбородку, слегка покрытым подростковым пушком пополам со слюной, и в сочетании с ясными, снизу вверх глядящими на О’Коннора глазами Джейк выглядит так, как и представлял себе юноша бессонными ночами, вслушиваясь в настолько тихие, что и не заметишь сразу, стоны за стенкой. Два движения рукой — и Портман, закусывая до крови свою ладонь, испытывает оргазм вслед за Енохом, пачкая брюки и пол.  — Я люблю тебя. И не важно, кто это сказал.