about bears and warm hugs

Донхёк танцует в студии до поздней ночи и уже даже начинает рассветать, когда он только закрывает дверь в общагу. У него нет желания идти в комнату, где спят его хёны, поэтому он, шаркая ногами, тащится в комнату Бобби. Он тихонько прикрывает дверь и аккуратно ложится на кровать, рядом со спящим парнем, боясь разбудить наверняка уставшего хёна. Бобби не просыпается и, чем дольше Донхёк лежит в тишине, тем громче мысли начинают зудеть у него в голове. Он вспоминает, как у него тряслись руки, когда он хотел подойти к директору Яну, и как в горле предательски застряли все слова, которые он хотел сказать ему. Он просто-напросто упустил шанс раскрыть себя перед своими же фанатами и выпустить свой собственный клип со своим собственным танцем. От этого к Донхёку снова возвращается желание расплакаться, которое он перед этим кое- как задавил тем, что сразу же после обеда пошел в студию, заперся там и танцевал до тех пор, пока ноги не отказались держать его, и он не упал на пол, больно ударившись локтем, зато напрочь забыв о злополучном обеде. Но вот он опять остался наедине со своими переживаниями и слезы как будто и не отступали. Донхёк прикрыл рот рукой, чтобы, не дай бог, не разбудить Бобби и изо всех сил пытался сдерживать всхлипы, мысленно коря себя за то, какой же он всё-таки трус и слабак. Он пролежал так всего лишь пару минут, крепко зажмурившись и больно закусив свой палец, а слез меньше не становилось и казалось, что меньше и не станет. Хёк тысячу раз пожалел, что пришел сюда, а не остался ночевать где-нибудь в студии. Никто бы и не заметил его отсутствия, из-за того, что почти все в группе клеймили себя трудоголиками, и пропасть на день или даже на два в здании агентства им ничего не стоило. Он лежал и плакал, уже отвернувшись от своего хёна и собираясь с силами, чтобы встать с кровати и выйти из комнаты, из общаги и убежать куда-нибудь подальше, где ничего не будет напоминать ему о работе, но ноги, казалось, напрочь забыли, как двигаться. На секунду забывшись, Донхёк громко всхлипнул и рвано выдохнул. Со стороны Бобби послышалось слабое копошение, из-за чего Донхек весь замер, но сбившееся дыхание выдавало его с потрохами. Бобби перевернулся лицом к Донхёку, и, не открывая глаз, пододвинулся к нему чуть ли не вплотную, оставляя между ними расстояние буквально в пару сантиметров. -Ну долго ты еще будешь реветь?- сонно спросил Бобби, его голос был ужасно хриплым, и все слова буквально сливались в рычание какого-то дикого зверя. Донхёк чуть обернулся к своему хёну и заплаканными глазами посмотрел на него. Он и слова не смел сказать в ответ, боясь, что его голос сорвется. Старший, поняв, что не дождется никакой реакции от Хека, устало вздохнул. -Повернись ко мне, мелкий,- он положил руку Донхёку на плечо и чуть потянул на себя. Хек перевернулся и уставился на стену, за своим хёном, все еще глотая свои слезы и всхлипывая. Бобби снова положил руку на плечо своему младшему и притянул его к себе еще ближе, так, что тот теперь дышал ему в плечо. Донхёк только закрывает глаза и тычется лбом в костлявое плечо, размазывая слезы по футболке хёна и уже не скрывая того, что он плачет. -Чж…Чживон-хён, прости, что разбудил тебя,- всё-таки удается сказать Донхёку сквозь слезы. Бобби только прижимает свою руку к голове младшего и гладит его по волосам, пытаясь успокоить. Они лежат так долго, пока Донхёк горячо выдыхает в плечо, а потом уже и в грудь Чживона, а сам Чживон только молча по инерции гладит его. Футболка уже мокрая насквозь в том месте, куда упирается Донхёк, а лучше не становится вообще ни на секунду. Он только вспоминает про то, что у его Чживона скоро выйдет сольник, и вроде как, радоваться надо, но после сегодняшнего у Донхёка просто ужасное настроение, и мозги могут заботиться только о состоянии своего хозяина, а то, что это все эгоистично уже дело десятое. Зависть, собака, никуда от нее ты не денешься. Бобби все гладит и гладит его, прижимая все ближе, хотя казалось уже ближе нельзя. Он прекрасно понимает, из-за чего плачет Донхёк, но так же прекрасно он понимает, что лучше ему сейчас ничего не говорить, подождать, пока младший сам все расскажет. У них всегда так. Бобби никогда не умел успокаивать людей, и, каждый раз, когда Донхёк заплаканный приходил к нему, то он просто молчал и ждал. Так правильно, за этим он всегда и тащится к Чживону. Бобби целует Донхёка в горячий лоб. Целует в соленые щеки. Трется своим носом о нос Хека и улыбается, заглядывая в блестящие от слез глаза. -Ну что такое, малыш? И Донхёк выкладывает хёну все, что накопилось за день. Бобби не перебивает ни разу, только обнимает Донхёка и ободряюще гладит его по спине, когда тот заходится в приступе кашля. Младшему становится заметно легче, и теперь по щекам только иногда стекали одинокие слезинки, которые капают на подушку. -Давай спать, завтра разберемся с твоей проблемой. И Донхёк улыбается, потому что знает, что ничего они завтра не будут делать. И ему на самом деле достаточно того, что здесь и сейчас Чживон держит его в своих руках. И ему так спокойно, как давно уже не было. Донхёк утыкается лбом в подбородок Чживона и, подняв голову, целует его в благодарность в уголок губ. Они устраиваются поудобнее в кровати, укрываясь легким одеялом, не отцепляясь друг от друга. Чживон даже хватает своего плюшевого мишку с другого конца кровати и сует его под нос младшему, игрушечной лапой трогая его лицо. -Бобби любит Донхёка,- пищит Чживон, имитируя высокие мультяшные голоса. Донхёк краснеет и прячет лицо в руки, тихонько смеясь и понимая, что мишка все правильно сказал.