О том, что не сбылось

Возле дома номер пятнадцать на улице имени Лебедева рос развесистый тополь. Старое мудрое дерево с замысловатой вязью глубоких морщин на стволе, с мягко покачивающимися на ветру ветвями и пряным, немного горьковатым ароматом изжелта-зелёных листьев. Среди этой густой колышущейся на ветру кроны прятался мальчик девяти лет — Олежка. Он сидел на ветке, как на лошади, сверкая на весь двор острыми исцарапанными коленками и голыми голенями. В светло-русых волосах мальчонки запуталось солнце и тополиные листья, в чёрных, как угли глазах под мохнатыми длинными ресницами отражался солнечный свет: солнце словно заглядывало во влажную глубину его зрачков — и терялось там, в черноте живого любопытного взгляда. Олежка то и дело смахивал с бледного лба вьющиеся пряди, чтобы не мешали: он был занят тем, что перебирал пальцами самолично собранные мерцающие в солнечном свете цветные стёклышки и смотрел сквозь них вокруг, стараясь понять, какое из стёклышек самое красивое. Однако занятие юного эстета было прервано взволнованным окликом из распахнутого настежь окна на втором этаже: — Олежка! Слезь немедленно — упадёшь! Кричала молодая женщина в белой блузке с рукавами до локтя и густыми русыми — такими же, как у мальчика — волосами, заплетёнными в длинную, почти до пояса косу. Олежка сердито посмотрел на мать: — Сейчас, сейчас, не мешай! — Вот скажу отцу — будешь знать, никакого тебе зоопарка! — больше встревожено, чем сердито пригрозила мама. — А зачем мне рассказывать? — вдруг послышался откуда-то снизу хрипловатый, но всё же приятный мужской голос. — Я и так всё вижу. Хулиганить изволите, Олег Иванович? — на мальчонку чуть насмешливо смотрели угольно-чёрные, такие же, как у него самого, глаза отца. Громко ойкнув, Олежка мигом позабыл про стёклышки и принялся быстро и ловко, как маленькая мартышка, спускаться к отцу, кожей при этом чувствуя на себе пристальный взгляд матери. Несколько раз Олежка специально изобразил, что вот-вот упадёт, — чтобы послушать испуганные возгласы. Иван, посмеиваясь над акробатикой сына, охотно поднял руки, когда Олежка оказался достаточно близко к нему, и снял мальчика с ветки; посадил себе на плечи и быстрым шагом направился к подъезду. Радостной Маши в окне уже не было — значит, ждёт его у двери… Жарко, почему так жарко? Отчаянно не хватает воздуха, он судорожно пытается глотнуть его широко раскрытым ртом; по губам почему-то течёт кровь — зачем, откуда она взялась?.. Почему он не чувствует своего тела? Почему, чёрт побери, так жарко?! Воздуха! Воздуха! Воздуха! Богом заклинаю: воздуха, хоть немножко, хоть один глоточек, пожалуйста! Что это хрипит — динамик радио, или его срывающееся, кончающееся дыхание?.. У Вани каждый раз перехватывало дыхание от нежности, когда он обнимал свою всё ещё юную, всё ещё любимую, хрупкую и безбожно красивую жену, возврашаясь домой. Он ласково проводил ладонями по её талии, легко, словно бы воздушно касался губами её губ, зарывался рукой в тёплую живую массу густых золотистых волос… И, смеясь, только прижимал её к себе ещё сильнее, когда слышал звонкий голос сына: — Тили-тили-тесто, жених и невеста! — звонко смеялся, дразня родителей, Олежка. Он не понимал, как можно обниматься, а, тем более, целоваться с девчонкой — это же противно! Даже если эта девчонка — мама. — Господи, Ромео, — улыбаясь и слегка растягивая слова, начала Маша, — неужели и ты в детстве был таким же несносным мальчишкой? — Ну, что ты! — рассмеялся Ромео и, заметив, как насупился и обиженно засопел его сын, подмигнул ему: — Я был ещё хуже. Олежка в тот же момент расцвёл, как донельзя довольный кичливый и заносчивый георгин. — Ладно, хулиганы вы мои любимые, идёмте на кухню, кормить вас буду. Кстати, Вань, в ванной лампочка перегорела — купи новую, хорошо? — Хорошо. А ну, отважный Робин Гуд, — Ваня скорчил дьявольскую физиономию, — кто первым добежит до кухни? И двое мужчин этого счастливого семейства с радостным криком и гиканьем скрылись в коридоре по направлению к аппетитным запахам из кухни. Посмеиваясь, Маша прижала ладонь к щеке и покачала головой, мол, какие же вы дурачки у меня, мои любимые оболтусы… — Ничего не вижу… Он ещё здесь, в этом адском пекле, в своём самолёте?.. Точно, здесь… И нет ни дома на улице Лебедева, ни смешливого чёрноглазого мальчика Олежки, ни Маши с обручальным кольцом на безымянном пальце… Ничего нет, кроме напряжённого до электрических искр голоса Маэстро из динамиков: — Держи машину, Ромео! Спокойно, будем садиться… Убери газ. Убери газ! — Ничего не вижу, ко… мандир… — Спокойно, Ромео, спокойно, сядем… Зачем? Чтобы война вновь захлестнула с головой? Чтобы снова — вылеты, фрицы, смерти, смерти, смерти?.. Кровь стекает по лицу, пеленой застилает обзор, а Ромео не стирает её с глаз — не может, или не хочет? — Ничего не вижу, командир… Отпустите меня, командир. Закат красным вином разливался по небу над городом. Тихо. Не трещат сверчки, замолкли птицы, успокоился, задремал в кресле в обнимку с «Графом Монте-Кристо» утомлённый долгим летним днём Олежка… Иван и Маша могут наконец-то побыть наедине, и не собираются упускать такую возможность. Они уже расположились возле окна; Маша крепко прижалась спиной к груди мужа, тот обнял её за талию, и женщина нежно поглаживала пальцами его тёплые ладони. От её волос сладко пахло яблоками, мёдом и домом — тополями в конце июля. Так неправдоподобно тихо, так хорошо, что даже не верится. — Олежка сегодня спросил, почему я зову тебя Ромео, — прошептала Маша, вслепую, с беспорядочной нежностью целуя его пальцы и запястье. — Я сказала, что это потому, что ты любишь меня как Ромео — Джульетту. — Правильно, — Ваня взял её лицо в ладони, заглянул в тёплые карие глаза, легко и нежно прикоснулся губами ко лбу, к переносице, к верхней губе, — незачем ему знать о войне. — Её не было, — шептала Маша со счастливым исступлением в голосе, целуя его лицо, волосы, шею, — не было, не было, не было, никогда не было… — Командир… Я сел. Перед глазами у лётчика покачивались на лёгком ветру ветви тополя, и слышался звонкий мальчишеский голос: «Папа!».