Розовое и кислотно-розовое

Как она оказалась в поместье, в очередной раз никто не догадался – у подросшего поколения были свои тайны, хотя ломать стены Кусаджиши умела с детства – благо, пример был предостойнейший. «Пусти! Пусти меня к Бьякусику! Время пить чай!» — орало маленькое чудовище, теперь уже не крошечная лейтенант Ячиру, а лейтенант Ячиру семнадцатилетней свежести, только что вернувшаяся из Руконгая с задания и еще не разнесшая половину родного Сейретея на куски. Что и говорить, замена у стареющего Зараки подрастала отличная. Помимо детских шалостей, всяких безумных идей, обслюнявленных лысых голов и разрушенных стен, кое-где теперь мелькали и взрывы, и бумажные цветочки в бороде Сотайчо, и пойманный в подарок Кенчану рыжий временный шинигами, и полный карасей пруд Укитаке – не было места даже для воды, и даже ПОЧТИ без жертв, что уже радовало. О пустых лучше промолчать – не будем тревожить память несчастных, погибших смертью храбрых от сорока килограммов кислотно-розового счастья одиннадцатого отряда. — Это… странно… — подумал Бьякуя, занимаясь каллиграфией законные три часа после полудня, протирая усталые от разгребания документов и молчаливых разборок с лейтенантом глаза. В каждой идеальной буковке ему мерещились не журавли и сакура, а отточенные крошечные женские фигурки. Это было более чем странно, учитывая, как строго господин Кучики блюдет обет безбрачия после смерти Хисаны: гордый шинигами разве только в календаре не отмечал алым маркером «еще один день избегания греха». Конечно, он устал и не выспался, конечно, пить так много зеленого чая опасно для почек и мочевого пузыря, конечно, он явно перестарался, посетив женскую организацию шинигами вместо отсутствующей тогда Рукии, – такого количества обнаженной кожи он просто не выдержал. Но, даже находя-таки объяснения, он чувствовал, что жизнь идет совсем уже не так, как ему хочется, – намедни рисуя для Рукии Чаппи, непонятно почему сделал из брутального кролика даму с бантом и в чулках. А на прошлой неделе и вовсе дал выходной бездельнику лейтенанту после того, как услышал нечаянно его жалобы о том, что он не успевает даже на свидание сходить из-за напряженного графика, – вообще из ряда вон выходящий факт. Конечно, потом красноволосому ананасу пришлось работать до полуночи, разбирая отчетность, но это дела не меняло – в буковках и изгибах ему мерещилась женская фигурка, причем весьма специфичная: никаких прелестей, обилие милых девичьих угловатостей и косточек. Уже серьезно. — Пустишь ты меня или нет? – раздосадованная розоволосая шинигами смотрела в лицо дворецкого, позади которого ей отчаянно сигналил белым флагом лейтенант Абарай. Он-то прекрасно понимал, что значит спорить с Кусаджиши-фукутайчо, причем не раз, а порой даже и на своей шкуре руконгайского павиана, и знал, что лучшим решением будет уступить ей, – однако тут перед ним вставало маленькое «но», и это «но» пугало его даже больше и тоже было розового цвета. Капитан Кучики настоятельно просил не отвлекать его и Сенбонзакуру от каллиграфии, а у лейтенанта Абарая жена Хинамори и дети малые, чтобы умирать так глупо и геройски. Посему, лишенный возможности соображать адекватно, как, впрочем, бывало часто, он перебирал варианты решения проблемы: от косплея японского фестиваля путем вызова банкая Забимару – штуки, кстати, тоже громоздкой и шумной, до спасительного прыжка в буфет и добывания там торта для Ячиру, что было вообще маловероятно. И потому… Вслушиваясь в возню в саду, капитан Кучики недовольно поморщился: бас его лейтенанта был единственным природным явлением, которое не наводило его на мысли о той самой даме. Чьим же изображением он портит бумагу и нервы, капитан не понимал абсолютно – благо, почти у всех знакомых дам были и груди, и даже две, малышку Рукию во внимание он не брал: вынашивая второго рыжего малыша, она не походила уже на ребенка. Самому себе Бьякуя казался глубоко больным извращенцем, потому что в бытность законным мужем набирался смелости поцеловать жену в щечку почти полтора месяца! Аристократичность и честь – теперь же только изгибы и выпирающие из темных разводов юные нетронутые ключицы… И не только на бумаге: из танцующих на седзи журавлей то и дело выглядывала юная, оголенная в шутливом порыве ножка, а фикус давно уже казался хвостиком на голове у прекрасного существа. Бьякуя уже молчал о том, ЧТО именно ему мерещится из рисунка на ковре, о чем дрожащие пальцы мечтают, касаясь теплого печенья, и какие уже диагнозы поставил ему добрейший Укитаке, – к нему капитан обратился только потому, что официальный врач Унохана-сан тоже была женщиной, то есть изгибами и выпуклостями, а за себя он уже практически не отвечал. В полном отчаянье снова и снова он тер глаза, стараясь, чтобы остатки галлюцинаций покинули его, позволив спокойно закончить каллиграфию. — БЬЯКУСИК! – Сорок килограммов и длинный хвостик упали на лицо и шею капитана, который, не в силах даже совладать с собой, просто покорился пламени моэ и сделал вид, причем весьма неартистично, что он в анабиозе. Естественно, ни слуги, ни лейтенант Абарай ему не поверили, но предпочли тактично промолчать, ибо силу Сенбонзакуры еще никто не отменял. Придавленный к земле обетованными тонкими косточками и угловатыми выпуклостями, Бьякуя теперь понимал, кого пытался ему нарисовать его уставший разум. «Уважаемый капитан Зараки…» — строчил в это время заранее ко всему готовый Ренджи, решая, какое кимоно он наденет на свадьбу капитана – розовое или кислотно-розовое…