Глупо

Саске открывает глаза среди ночи с чувством какой-то неясной тревоги. Даже лоб немного влажный. Сперва мужчина смотрит в деревянные потолки семейного поместья. Дыхание тяжелое. Так странно, что он находится здесь. Спустя пару лет странствий, столько же раздумий… И вот что интересно, он уже пару месяцев как дома, а с ощущением неверия и отчужденности только сейчас просыпается. На душе совсем неспокойно. И пугает, сжимает, проходится льдом по пояснице совсем не какое-то определенное гадкое чувство, а всего лишь потерянность. Ночь совсем тихая, теплая. Свежий мягкий ветер иногда проходится по волосам. Потолок в спокойном свете луны даже кажется чем-то невероятно красивым. Хотя обращал ли Саске вообще свое внимание на слово красота когда-либо? Все-таки ответ, безусловно, да. Первый угар от сухого испуга проходит: Учиха точно знает, что ему ничего сейчас не угрожает, к тому же все рефлексы молчат. Он выдыхает чуть громче чем обычно и переворачивается с боку на спину, расслабленно вдыхая. Будто он только что пережил невероятно тяжелую схватку. Затем, совсем медленно, словно в каком-то забытье от блаженства, когда становится неприлично легко, из-за того что понимаешь, что испуг, во-первых, прошел быстро, а во-вторых, был совсем беспочвенным, Саске медленно поворачивает голову к другой стороне кровати. Одинокий женский силуэт. Сакура лежит также на боку, тоже спиной к нему. И между ними километры почти нетронутого постельного белья. Чувствуются жаркие ночи и теплая погода со свежим бризом: она скинула одеяла, а потому Учиха медленно разглядывает герб своего клана на спине ее ночной рубашки. Розовые волосы недвижными прядями спадают на подушку, оголяя немного шею. Девушка подтянула колени чуть выше к животу, а руки наверняка около щеки. Если приглядеться, можно заметить, как едва уловимо куноичи дышит. Сакура. Саске смотрит даже не ей в затылок, а именно на примятую на аккуратной спине одежду со своим гербом. Сакура… Почему она здесь?.. Она его жена. Почему она все еще с ним?.. Саске не вздыхает. Тихо поворачивается на бок, чтобы удобнее было смотреть на белую ткань с вышитым гербом. И он смотрит завороженно и одновременно пусто. С очень поверхностным любопытством и такой же незаинтересованностью. Нет ярких чувств, эмоций, только след какого-то странно болезненного ощущения. Почему она все еще с ним?.. Сперва, он уверен, что понятия не имеет, каков ответ на этот вопрос. Жалость — глупое чувство. Особенно, когда ты вообще не склонен к сентиментальности. Но Саске почти что испытывает жалость к Сакуре, когда еще раз понимает, что это на ней одежда с гербом клана Учиха. Что это она теперь тоже носит такую фамилию. Что это она здесь, что это она с ним. Все еще. Так почему?.. Саске смотрит, как едва уловимо вздымаются ее плечи. Слышит, как шуршит едва уловимо одежда. Если прислушаться сильнее, может он услышит, как она дышит. Саске точно знает ответ на этот вопрос. Не только жалость — глупо; отнекиваться от себя тоже глупо, поэтому он знает. Пусть не наверняка, но слишком похоже на то, что всегда таилось в нем как истина. Сакура. Она его всегда понимала. Понимает. Пусть и с недомолвками, незримо. И путались они тоже много. Наверное она просто знает: все его спасибо ей были искренними. Он ведь только ей говорил это слово. Саске далеко не лучший человек, они оба это знают, но вот к вранью он не склонен. К опрометчивым поступкам — возможно, к поспешным выводам — может быть, к резкости суждений и радикальным мерам — очевидно… Но ко лжи — нет. И он знает. Сакура знает. Он знает, что она знает. Она — что он. И наверное дело тут не в том, что ее любви хватает на них двоих. А в том, что она в него верит… Знает всегда, что он распутается. Знает, что его молчание, его поступки сквозят его любимым «как же ты раздражаешь», а потом он смотрит ей в глаза. Черт в его взгляде ногу сломит — вообще это глупо пытаться что-то прочитать во взгляде… Но она в него верит: чувствует, что рано или поздно, так или иначе, он придет к чему следует. Понимает, что ему нужно время. И неправильно будет сказать, что ее любви хватает на них двоих, нет. Ее любви хватает на ее веру в него, а это намного больше. Ведь она, хоть и не в силах узнать правду, верит, что в нем теплится невероятная сила, невероятное переживание за остальных. Не будь их, он не делал бы ничего из того, что сделал. И именно сейчас, этой тихой, обыкновенной летней ночью, когда Саске видит, как лучи полумесяца скользят по белому хлопку и чуть отбрасывают тень от рельефа вышивки, он внезапно чувствует в душе саднящую горечь. То ощущение, с которым он проснулся, принимает вполне описываемую форму, вид и название. Ему хочется придвинуться ближе к хрупким женским плечам и легко поцеловать розовую макушку. На миг позволить себе покинуть образ аскета и показать этой несчастной, что… И именно сейчас, этой тихой и самой обыкновенной летней ночью он понимает, что этого будет мало. Слишком мало, чтобы оплатить ту ее любовь, которая так поддерживает ее веру. В него веру. И именно эта горечь, которая даже просачивается на язык, толкает его не «перетерпеть», как бы он сделал всегда. Не помолчать, не отвернуться и снова попытаться уснуть, а почти что неуверенно протянуть руку к плечу девушки. Перед тем как коснуться ее и разбудить Саске колеблется долгую пару секунд, а потом все же мягко и непривычно осторожно опускает пальцы на острое плечико боевой подруги. — Сакура… Она нехотя что-то бурчит, ворочаясь. Он настойчивее будит ее и снова окликает. Сакура все же просыпается. Она переворачивается на спину, трет глаза, неохотно их открывая, а затем привычным немного усталым, но извечно готовым взглядом смотрит на него. Теперь Саске видит, что и в ней есть эта горечь. Что она ее тоже чувствует, однако совсем по другим причинам. И все эти причины — он один. Учиха смотрит в ее глаза и про себя усмехается: ему с ней, наверное, в вечность не расплатиться. И он, кстати, даже не пробует. — Что-то случилось, Саске? — участливо интересуется Сакура, поудобнее поворачиваясь к нему, однако никак не сокращая между ними дистанцию. Тень горечи в ней… Во взгляде, в голосе, даже в том, как она на бок легла. Тень горечи в ней теперь говорит мужчине почему-то не об абстрактном «многом», а о том, что рано или поздно, возможно, Сакуре станет все равно. Если уже не стало. Но она останется с ним, так как сама себе пообещала. Они в этом схожи: в твердости убеждений. Кто-то бы сказал, что себя ограничивать глупо, но только ни он и ни она. Поэтому она сейчас лежит напротив, глядит на него, возможно, сожалея о прерванном сне или еще какой-то бытовой повседневной мелочи, а он не может отвести своих глаз от ее. Не потому что они красивые, родные или еще что-то такое, нет. Потому что он всего лишь чувствует теперь всю боль в них. Сакура удивляется, когда он решительно, немного резко хватает ее за руку и крепко сжимает пальцы. Странно осознавать, что он уверен прежде всего в том, что девушка его поддержит, чтобы он сейчас не сказал и не сделал. — Я… — он медлит. Не потому что не уверен, а потому что чувствует, как каждое его слово как-то незримо, но могущественно влияет на него самого изнутри. — Я нуждаюсь в тебе. И этот шепот в темноте стоит намного больше, чем «люблю тебя». Сказав это, мужчина почти начинает жалеть. Он чисто механически смотрит, как на лице Сакуры застывает на долгий миг удивление. Неверие. А после ее тонкие пальцы в его теплой ладони неестественно дергаются, и она очень крепко сжимает в ответ его руку — скорее цепляется за нее. Большие зеленые глаза влажнеют. Девушка утыкается носом в подушку, быстрым движением стирая нахлынувшие слезы. Смотреть на это спокойно нельзя. Еще хуже становится Учихе и оттого, что Сакура молчит, и оттого, что не ревет, и главное, оттого, что не предпринимает ничего. Научена уже, что бесполезно — он ведь не заметил на самом деле, когда она перестала предпринимать так раздражавшие его попытки, за которые он всегда ей был благодарен. — Я виноват перед тобой. Всегда буду виноват, — добавляет тихо он, и каждое слово острым лезвием полосует ее душу. Бедное, несчастное сердечко сжимается. Рыдания душат изнутри горло, а она стойко сопротивляется. Кивает, едва ли еще понимая, где она. А потом Саске тянет ее на себя и прижимает рукой к груди за макушку. Крепко держит, будто не будет больше никогда такой обыкновенной летней ночи. Будто наутро они проснутся как раньше и все тоже будет как раньше. Плечики чуть сотрясаются. Ему и самому немного хочется плакать, но вместо этого он словно теряется. Сакура?.. Кто она?.. Почему сейчас из-за того, что она в ответ как могла обвила его торс ручками и холодным мокрым кончиком носа упирается ему чуть ниже ключицы, он снова чувствует фантомные боли? Почему понимает, что будь вторая рука у него, он бы приложил все усилия, чтобы обратить страдания бедной девчонки, чтобы стереть границу между ними? — Я никогда тебя не ценил… Не считался с тобой, — продолжает шептать он, а рыдания усиливаются. Она уже не сдерживается, совсем теряясь, и бьется глухо в конвульсивной истерике. — Но теперь… Если ты вдруг исчезнешь, — он взвешивает каждое слово. Всегда взвешивал. — Я переверну весь мир. Убью кого угодно… Чтобы вернуть тебя. Плач, тонкий голос девушки восходят на пик. Ее колотит прямо в его объятиях. Она жмется ближе, и Саске крепче стискивает пальцы на ее спине. Забавно: она ищет поддержку в нем, том, кто всегда только пытался ее убить и избавится от нее. Эти ее рыдания отличаются от тех, когда она позволяла себе редкие слабости в пустой квартире. И разница только в том, что сейчас он с ней. Сейчас Сакура плачет, потому что он, Учиха Саске, протягивает ей руку, чтобы разделить с ней эти рыдания. И она плачет еще и еще. А он больше ничего не говорит, почему-то ощущая странную легкость, перемешанную с апатичной опустошенностью. Зачем он сказал ей это? Зачем сейчас смотрит неотрывно на ее макушку, ловя каждый вздох, каждый всхлип… Желая утонуть в них и раствориться? Спустя непродолжительную развязку рева, Сакура затихает. Начинает дышать ощутимо тяжелее, а еще почти осязаемо боится, и оба они наверняка знают чего. Вдруг если она сейчас отстранится, покинет эту теплую темноту, образованную его грудью, ее волосами, смятой простыней и гулкими ударами его сердца, все это испарится. Эти слова — их не было — всего лишь ей приснятся. Но Сакура не может лежать так до утра, впитывая каждое мгновение этой внезапной, сквозящей теплом, раскаянием и искренностью близости. Не была бы собой, если бы осталась так лежать. Сейчас ей ведь дан шанс. Саске смотрит перед собой, будто бы размышляет, стоит ли чуть приподнять уголок губ: не думал, что то, что он ее снова довел до слез, принесет ему неощутимое, но многообещающее спокойствие. Новое, очень странное. Он опускает взгляд к ее макушке. Вдруг Сакура отталкивает его чуть-чуть, и он тут же разжимает стальную хватку, чтобы дать ей отстраниться. Однако, вместо улыбки или печали, на ее лице он видит какую-то трепетную благосклонность и совсем уж странное спокойствие. Она ложится с ним на один уровень и пару секунд задумчиво смотрит ему в глаза. — Саске, — голос хриплый, сорванный, совсем тихий, но она даже не пытается это поправить. А Учиха чуть ли не цепенеет, когда она произносит его имя без извечного надлома и раздражающей надежды в голосе. — Ты уйдешь? — Возможно, — механически отвечает он, и они оба знают, что на самом деле это означает «с большей вероятностью да». — Но… Ты уйдешь со мной? Сакура снова удивляется, но это удивление в ее лице сменяет мягкая усмешка: она совершенно точно спит. — Если ты позволишь. — Я хочу этого, — почти обрывает он на полуслове. Тихо. Так, как будто действительно просит. Виновато. Так, как будто эта просьба ему действительно важна. Решительно. Потому что он жил и живет глупо. Честно. Потому что он знал, сколько весят все его «спасибо», и что они вообще ничего не стоят. Сакура замирает. Будто она статуя. Она смотрит сквозь него своими большими глазами и совершенно не осознает, что по щеке снова катится крупная слеза. Учиха завороженно следит, как капля катится по бледной, почти фарфоровой в этом свете коже. Кто он? Кто она? Кто она ему, чтобы это волшебное зрелище не могло отпустить его? И тут его снова окатывает ведром ледяной колкой горечи: изнутри почти режет, хочется закричать. Отвернуться от нее. Прекратить весь этот фарс. Зачем он сказал ей это? Зачем он начал вообще это? И почему ему сейчас так тяжело? Саске хмурится, злится на себя, на Сакуру, на эту ночь, на свой глупый порыв, а потом, прикусив изнутри щеку, медленно, почти неуверенно тянется к лицу девушки. Она, кажется, вообще не видит этого его жеста. Еще и, он не уверен, чувствует ли, когда он подушечками среднего и указательного пальцев подбирает соленую каплю у скулы. Ведет вверх по блестящей дорожке и останавливается у нижнего века. Аккуратно вытирает уголок глаза. Его не удивляет, что она не отмирает даже после этого. А потому он просто на нее смотрит. И его сердце болит от этого. От широко распахнутых глаз, от линии закрытых губ. От совершенно спокойного, но пораженного лица. И вдруг, совершенно неожиданно Сакура словно заколдованная повторяет его движение. И только сейчас Саске ощущает прохладную, немного влажноватую дорожку там, где она провела пальцами. И это поражает его до глубины души. А еще теперь он практически готов разреветься у нее на груди. А она продолжает смотреть, теперь как-то более осмысленно и прямо на него. Неужели она вот так просто взяла и простила ему эти слова, которые она наверняка ждала слишком долго? Их руки лежат очень близко, расслаблено. И Учиха осторожно, несмело двигает один палец, почти случайно касаясь пальцев девушки. Она невольно вздрагивает, но не отстраняется. Ее ладонь снова крепко сжата в его. Они никогда не лежали так близко. Никогда не было между ними такого немого диалога. Саске не склонен ко лжи. И он точно знает, что каждое его слово сейчас было не пустым звуком. — Спасибо, — Сакура нарушает тишину внезапно, очень тихо, еле шевеля губами. И в этом слове благодарность смешивается с легкой щепоткой снисходительности: как будто мать притворно злится на ребенка и журит его за какую-то нестрашную проделку. Теперь ему хочется вздохнуть и грубо усмехнуться. Но в этом слове вся ее жизнь: что бы она не делала, что бы он не делал, а он всегда к ней сможет вернуться. И она всегда его примет. Так ничтожно глупо. Они двигаются хором, почти как единое целое, когда он тянется к ней, а затем просто прижимается к ее губам своими. Саске ждет. Ждет и понимает, что ожидание томительно. Но Сакура быстро осознает, что он дает ей право выбрать. И она дрожа приоткрывает мягкие губы, несмело проводит кончиком языка по губам Учихи, будто боится спугнуть наваждение. Заставляет его чуть открыть рот и очень мягко проникает языком внутрь. Саске тут же отвечает: углубляет поцелуй сильнее, крепче сжимает волосы на затылке Сакуры. Она придвигается еще теснее. Неловко ощущает их общее возбуждение, но главнее — она чувствует как ухает его сердце, физически ощущает грудью вибрацию его грудной клетки. Она отстраняется первой, а он покорно отпускает ее и наблюдает, как она не впопыхах, а почти обыденно, спокойно садится на колени и повседневным движением стягивает с себя свободную рубашку с гербом на спине. Ему совершенно безразличны изгибы ее тела, обнаженные груди, тонкие ключицы. Он смотрит лишь ей в лицо и, не отрываясь, сам поднимается на локте и устраивает себя поудобнее, опираясь лопатками на спинку кровати. Сакура быстро смекает и, уже собравшись снять рубашку и с него, прерывается, чтобы уложить за его спиной подушки поудобнее. Как только она помогает ему раздеться, он снова ложится обратно, увлекая девушку вслед за собой. Снова целуя ее, наслаждаясь глухой дрожью в ее теле. Сакура сама перекидывает ногу, усаживаясь на его живот и продолжая дарить свою ласку. А он продолжает отвечать ей на каждое прикосновение. Желание теперь утонуть в ней, растворится, превращается в осмысленное, всеобъемлющее рвение, становится сильнее и ведет их вместе к порогу. Саске никогда не думал, что не сможет оторвать глаз от едва напряженного и сосредоточенного лица, когда Сакура, направляя его член рукой, опускается на него. И у него самого сводит сразу же низ живота, собирается узел в паху, он почти стонет и, запрокидывая голову назад, болезненно сводит брови и приоткрывает рот, физически чувствуя, как единение их душ закрепляется единением тел. Слышит ее сдержанный выдох и его пронимает желание ощутить ее удовольствие, ее боль. Ее. Этот раз получается совсем другим в отличие от первой брачной ночи. Чувственность сочится в каждом движении, а еще они оба будто становятся способны чувствовать друг за друга. Вся красота, вся обыденность, все тепло, что дарит ему сейчас Сакура исходит исключительно изнутри. Ее тело, каким бы оно ни было, — сейчас Учиха соединяется лишь с ее душой. Трепетно, проникновенно и абсолютно искренне. Он перед ней сейчас оголен и абсолютно открыт, а она не скупясь продолжает окружать его теплом, ритмично двигаясь и разделяя каждое до боли сладкое ощущение. Она пьянит его. Впервые за всю жизнь. И неконтролируемое желание отдать ей еще больше сначала, сквозь бред и все запахи и звуки, кажется еще более глупым, чем все остальное. Саске сжимает зубы, отрываясь от ее плеча и, глядя чуть вверх на подернутое слишком долгожданным счастьем лицо, зовет ее. На что она только шикает, обозначая неуместность момента. Ее движения становятся беспорядочнее, он ведет ладонью по ее пояснице, собирая капельки горячего пота. Ее голос становится тоньше, жалобнее. Своим мужским началом он ощущает, как она вся резко замирает, а гибкие стенки ее влагалища туже сжимаются. Она остервенело стискивает его плечи. Трясется в беззвучном рыдании, сгибаясь в спине, и утыкается лбом ему в шею. Учиха тоже замирает. Слушает ее тяжелые выдохи, не позволяя себе двинуться в размягченном теле. Он сейчас будто наблюдал за ней издалека. И его самого буквально начинает колотит крупной дрожью, когда в голове снова воспроизводится этот момент. Он собственнически прижимает ее к себе за талию. Опирает ее на себя, толкается бедрами вверх и, вставая на пятки, возобновляет движения. Медленно, плавно. И его самого распаляет куда больше. — Саске… — Сакура, — он настойчив, останавливается и отстраняя ее от себя смотрит в глаза. Кажется от этого он возбуждается еще сильнее. — Ложись, — оставляя право выбора все равно за ней, требовательно, но тихо говорит он, кивая на сбившуюся простыню рядом. Она сомневается долю секунды, смотрит на плечо, на увечье полученное в том бою, но затем послушно слезает с него. Немного кривясь из-за возникшей пустоты. Сакура ложится вплотную к его пояснице на спину и внимательно следит за тем, как он переворачивается и, опираясь на колено, нависает над ней. Пробует на вкус ее взмокшую кожу, ведя губами по шее, ключицам, впадинке меж грудей. Волосы и кончик носа болезненно щекочут, заставляя мышцы выворачиваться наизнанку. Еще хуже делается, когда его широкая ладонь ложится ниже пупка и ощутимо надавливает, соскальзывая ниже. Саске подхватывает ее ногу под коленкой и отводит в сторону, сухо касается губами того места, где только что лежали его пальцы, и удобнее устраивается между ног Сакуры. А она глядит на него во все глаза и не верит ни тому, что видит, ни тому, что чувствует, и ни в коем случае ни тому, что слышит его подернутый низкий голос: — Я хочу, чтобы тебе было приятно. И он целует мягко внутреннюю сторону ее ноги и затем, обхватив рукой крепко дрожащую вторую прижимается ртом к ее пульсирующим и открытым половым губам. Стон громкий и жалобный. Она больше не может думать, говорить, дышать — ничего не может. Острое физическое наслаждение смешивается с пиком торжества всех ее робких чувств и она гнется в спине. Сжимает пальцы на ногах и руках и уже совсем не слышит, как колотится ее сердце. Не чувствует, как жутко сводит мышцы. Не помнит себя и тонет в свербяще-ярких цветных кругах, что обширными пятнами растекаются перед ее зажмуренными глазами. Сакура тяжело дышит. Приходит в себя, когда Саске невесомыми поцелуями покрывает ее лоб, виски, скулы, щеки, подбородок, нос, губы, прикрытые веки. Так нежно и самозабвенно, что хочется плакать. И Сакура, кажется, плачет. Ей боязно даже пошевелится, а еще она с трудом различает лицо Учихи в лунном свете. — Несколько секунд, — между поцелуями отвечает он на незаданный вопрос. Тогда Сакура бросает взгляд к его паху, обнаруживая, что мужчина все еще возбужден, и потому несильно толкает его за плечи, чтобы он лег рядом с ней на бок. Саске слушается, а Сакура с трудом перекидывает на его бедро совершенно ватную ногу и, подстраиваясь под его рост, прижимается разгоряченной кожей половых губ к головке его напряженного члена. За остаточным пламенем предыдущего оргазма она почти не чувствует, как снова насаживается на него. Только глухо сдавленно стонет, упираясь лбом куда-то в ключицы Учихи. И он как будто понимает эти ее ощущения, чувствует, как новый распаляющийся жар неровно и резко перемежается с полусонным состоянием эйфории. Он хочет забрать это себе, но сам лишь глубже вторгается в ее естество. Саске почти в забытье, интуитивно начинает сбивчиво шептать ей на ухо что-то. Успокаивающе придерживать за поясницу. Но его голос быстро сбивается. Движения быстро переходят в новый темп, а он грубее прижимает к себе исключительно свою женщину, которая в порывах и фонтанах эмоций не сдерживаясь кричит, плачет, улыбается широкой улыбкой, стучит сжатыми кулаками в его плечи, царапает горло скользкими пальцами, ключицу и прогибается в спине, подобно змее обвивая его тело. На самом пике, когда ему совсем не хватает того, что и так есть, когда ему становится ее слишком мало, чтобы хватило одного раза. За всей яркостью резкого фейерверка, когда он недвижно замирает, пытаясь хотя бы вдохнуть вязкий воздух, Саске отчетливо вдруг понимает. Он нехотя и тяжело открывает глаза и смотрит на все еще прижимающуюся к нему Сакуру. — Эй, — тихо зовет он и устало треплет пальцами ее волосы. Девушка медленно приподнимается, подтягиваясь на локте ближе к его лицу и в полусне внимательно смотрит, ожидая продолжения. На губах Саске проскальзывает умиротворенная мимолетно-счастливая улыбка. И Сакура тоже не может физически не улыбаться, хотя каждая мышца в ее теле сейчас полностью обессилена. — Ты знаешь… Я, — эти слова сказать труднее всего. Голос дрожит. Учиха даже не верит, что он действительно додумался до такого. Он сомневается. Валит всю чувствительность на неповторимую близость, но затем Сакура кивает. Приближается еще ближе и обнадеживающе берет за руку. — Ты знаешь, я принадлежу только тебе, — мягко говорит она, будто показывая, что эти слова совсем не страшные. Такие легкие в ее устах. Но она — не он, поэтому она прикрывает глаза и утверждает: — а ты — мне. Саске видит, что она моментально тут же и засыпает, в нежелании искать в его лице подтверждений или опровержений. Он с минуту не может понять, но затем глупо усмехается, зарекаясь когда-нибудь, в другой раз, сказать ей эту фразу самостоятельно. А сейчас он только покорно проваливается в сон, напоследок тихо-тихо произнося «да» и крепче сжимая в руке тонкие пальцы. Когда наступит утро, он все еще будет улыбаться и молчаливо перебирать в ярком дневном свете прядки ее волос. А она непривычно долго будет нежится в теплой постели и в его внимании, пока совсем не проснется и не обнаружит приятную иступляющую слабость во всем теле. А ведь он в знак своей обязанности ей мог всего лишь поцеловать ее в макушку, пока она спит. И этот знак остался бы для нее призрачной, едва уловимой дымкой туманных грез, которые оставили бы между ними застоявшуюся пропасть недосказанности.