Глава 22
4 апреля 2019 г., 09:48
И снова проклятый туман! Наверное, после всего, что я пережил, ненависть к мутной взвеси, застилающей весь обзор, останется со мною до конца жизни.
Туман плыл вокруг меня, обтекая и словно облизывая лицо. Хотелось скорее вырваться из цветной пелены и увидеть четкие очертания… хоть чего-нибудь.
Я попытался встать, но сделать это оказалось непросто — все моё тело трясло, и конечности не подчинялись. Я развернулся на живот, оперся руками на невидимую поверхность, но руки подкосились, и я упал, умудрившись разбить нос.
Кровь словно вплелась в подвижную дымку, добавив в цветовой хаос алую краску. Обо что я размозжил лицо? На чем я сейчас лежал? По чему мы так долго шли? Я попытался ощупать рукой эту так называемую поверхность. Странное чувство. Не камень, не песок, не глина… Как будто пустота, но что-то же не давало проваливаться ниже. Наверно, это можно сравнить с мощным магнитным полем. В мире демонов было похожее.
«И все же хватит философствовать, пора вставать», — решил я и опять попытался подняться. Уперся руками. Вложив в рывок все силы, оттолкнулся, встал… и, пошатнувшись, упал опять.
После очередного удара мелькнула странная мысль, что я нахожусь на экране телевизора, а где-то звучит забавная музыка и взрывается хохотом невидимая публика. Я — главный герой незамысловатых комичных историй, нелепый дурачок, который никогда и ничего не может сделать нормально и с первого раза.
На третий раз встать удалось. Но едва я поднялся на ноги, голова закружилась, а к горлу подкатила тошнота. Я шел вперед инстинктивно, движимый желанием как можно скорее выбраться из этого мира и очутиться в нормальной реальности, где не будет тумана и силовых полей под ногами. Однако с этим пришлось повременить.
Когда я проделал с десяток шагов, ноги вновь подкосились. Какое это по счету падение? Я нахмурился, пытаясь вспомнить, как вдруг вздрогнул и замер, исступлённо уставившись перед собой. Стелившийся у самой поверхности туман окутывал… человеческое лицо. Сперва меня бросило в пот, но я быстро понял, что никакой мистики не было. Я просто увидел Нику, лежавшую без чувств так же, как лежал пару минут назад я. Волнистая дымка будто пожирала её, скрадывая контуры тела, и меня ужаснула мысль, что совсем недавно так было со мной.
— Ника! — вместо слов из уст вырвался какой-то шипящий свист, а в глазах начало темнеть: речь отбирала последние силы. — Ника, очнись!
Я нагнулся и ударил ведьму по бледной щеке, подумав, что раньше и помыслить не мог о такой дерзости. Ника открыла глаза, но даже это меня испугало. Странно, ведь именно этого я и хотел.
«Не совсем, — возразил внутренний голос. — Ты ждал, что она оживет, забыв, что Ника всегда была мертвой».
Действительно. Как глупо с моей стороны.
Ника спокойно поднялась на ноги, а я неотрывно следил за ней, какой-то частичкой души веря, что вот сейчас она тяжело вздохнет, обхватит руками голову, пошатнется, расставит пошире ноги, чтоб не упасть — одним словом, сделает хоть что-нибудь человеческое. Что-нибудь несовершенное.
Но мои ожидания были тщетны. Ника встала, как фантастический робот, которому подключили новый аккумулятор.
— Ты в порядке?
Я знал, что вопрос нелепый, и все-таки задал его этой бесчувственной статуе.
— Ищи остальных.
Я подчинился. Нагнувшись, словно нищий в поисках монетки, я вглядывался в потоки и завихрения цветного тумана. Ника ходила прямо — от её неестественно острого зрения и так ничего не укроется.
Работали молча. Я и не хотел говорить. Даже не интересно было, почему вся команда лежит в отключке. Наверняка из-за Огненных. Да и какая разница, если все кончилось, и теперь главное — живыми возвратиться домой?
Спустя какое-то время я разглядел второе лицо. В первый миг я не поверил глазам — лица друзей часто мерещились мне в тумане. Но в этот раз все было взаправду.
Я опустился рядом с Фриггой. Она лежала на боку, чуть согнув ноги в коленях. Казалось, она просто спала, а пелена была её одеялом.
— Лучик, проснись! — я осторожно провел рукой по её золотым волосам. — Лучик! — уже настойчивее позвал я, не дождавшись реакции.
Фригга завозилась, совсем как ребенок, который не хочет вставать, и чуть слышно вздохнула. Неужели и правда спит, убаюканная туманом?
Я поднял ее на руки — силы постепенно возвращались.
— Очнись!
Сон сном, а пробудить её к жизни было необходимо. Кто знает, какие последствия будут у этой дремоты?
— Ты смотришь на вещи слишком поверхностно, — не просыпаясь, пробормотала вдруг Фригга. — Но это естественно в твоем возрасте. Со временем ты научишься…
Она замолчала, а я растеряно замер, не зная, чего хочу больше — немедленно разбудить её или слушать эти слова, чересчур глубоко въевшиеся в ее подкорку.
— Она не проснется, пока мы здесь, — равнодушный голос Ники оторвал меня от раздумий. — С Рэем та же история.
Я обернулся и увидел, что с правого плеча ведьмы безвольно свисает юное тело Ученого.
— Надо доставить их медикам ГалаБеза, — закончила Ника и вдруг замерла, глядя куда-то вдаль.
Я посмотрел туда и увидел, что туман вздыбился, рождая контуры человеческой фигуры. Мне показалось, это снова призрак. Но контуры становились все чётче, и в какой-то момент я узнал Долану. Девочка очнулась раньше, чем мы с Никой успели её отыскать.
Я бросился к ней:
— Доли! Доли, всё хорошо?
«Да, порядок, — прочел я в её помутневших глазах. — Но я не хочу сейчас говорить».
— Понимаю.
Я и сам не был настроен беседовать.
Никто не был настроен, так что возвращались мы в тишине. О чем нам, в самом деле, было говорить? О том, что мы победили?
Будь Фригга на ногах, она бы трещала без умолку и прыгала до потолка, но Фригга мирно спала у меня на руках, а остальным это было ни к чему.
Будь в сознании Рэй, он, возможно, спросил бы, что это был за изъян. Мой короткий ответ он бы язвительно прокомментировал. Я бы устало улыбнулся: может, ты и прав. Вот и все.
Мне показалось, до завесы синих облаков мы добрались быстрей, чем от них до Сферы. Наверно, так оно и было — аномальный мир живет по своим законам, играя с пространством и временем так, как ему угодно. В любом случае, я был рад, что мы добрались так быстро.
И снова пелена застилала обзор. Я от всей души понадеялся, что больше никогда не столкнусь с настолько густым туманом.
Ника вскоре растворилась позади. Странно: не знающая устали ведьма должна была идти быстрее. Может, не хотела терять меня из виду? Хотя, какое ей дело, выберусь я в нашу реальность или затеряюсь на полпути?
Тонкие пальцы Доланы боязливо цеплялись за ткань моего рукава — девочка очень не хотела отстать. Я жалел, что не могу взять её за руку из-за спящей Фригги: не бросать же её через плечо, как поступила со своей ношей Ника.
«Все кончилось, все кончилось…» — крутилась в голове пластинка. Так странно: остановили апокалипсис, а эмоций от победы — ноль. Ни восторга, ни радости, одна лишь безмерная усталость.
Мы словно возвращались с работы — выматывающей, но уже привычной. Как возвращаются домой шахтеры или заводские рабочие. Но, может, ощущение небывалой победы посетит меня позже, когда я приду в себя?
Я даже не хотел думать. Не хотел вспоминать, что видел в своей душе. Не хотел вызывать в памяти лица погибших друзей, которые были там такими живыми. Хотелось навсегда все это забыть, как забываются обычные сны.
Но я знал, что этого никогда не будет. Это осталось во мне, и когда всплывет — вопрос времени.
Но это будет потом, а сейчас мной владело спокойствие — сладостное и пьянящее с непривычки.
Вот голубая завеса заколыхалась, а впереди замаячили бесформенные силуэты. Кто это? Неужели мерещится?
Через десять секунд силуэты превратились в людей, облаченных в строгую униформу — по ту сторону нас встречали сотрудники ГалаБеза.
Синий туман так и не развеялся до конца, и висел в воздухе легкой дымкой, но уже почти не мешал обзору. Мы возвратились домой: в привычный мир с привычными законами.
— Так значит, победа? — спросил подлетевший как вихрь оперативник.
Я коротко кивнул, и зал как по команде взорвался. Сидевшие на полу сотрудники побросали приборы, вскочили на ноги и кинулись обнимать друг друга, хлопать в ладоши и радостно восклицать:
— Апокалипсиса не будет! Не будет! Мы спасены! Ура! — катилась по залу волна восторга, все нарастая и нарастая.
Мы с Никой устало переглянулись: детский сад, да и только.
Немного опомнившись, оперативники занялись Фриггой, Доланой и Рэем. Не нуждавшаяся в лечении Ника помогала врачам. Ко мне подскочили сразу три специалиста.
— Со мной все в порядке.
Я попытался отказаться от помощи: врачи всегда вызывали у меня неприязнь. Не люблю, когда меня пытаются лечить. Приятно это выходило только у мамы.
Мои еле слышные протесты врачи пропустили мимо ушей.
— Да какое там в порядке? У тебя давление двести на сто сорок! Того и гляди упадешь.
Пришлось смириться и ждать, пока меня облепят датчиками, дадут с десяток разномастных таблеток и какую-то горькую жидкость вместо воды. Я сомневался, что поможет, но, впрочем, врачам виднее.
— Вот теперь лучше, — вынес вердикт главный врач, глядя на графики моих показателей.
Лучше мне не стало, но я был благодарен медикам за заботу.
— Но все же рекомендую полететь с нами в Долину Жизни.
— Нет, только не Долина! — последние воспоминания о ней сильно резанули по сердцу. — Я полечу на Зару. Сам. На «Экстриме». Я в силах.
Сам не знаю, откуда пришла такая уверенность. Может, её не было вовсе, просто очень хотелось немного побыть одному?
— В Стационар? — тут же спросил один из сотрудников.
Стационаром сотрудники между собой называли главное здание Совета Галактической Безопасности. Я совсем о нем не подумал, но зайти туда и впрямь было не лишним. Странно, но я уже не злился на ГалаБез. Надоело мне злиться, да и сил эта злость отнимала немало.
— Да, в Стационар, — кивнул я послушно. — Надеюсь, мне там не влепят какую-нибудь статью.
— Что ты, тебя наградят! — говоря это, сотрудник глядел чуть в сторону: наверное, ему было стыдно за их общую ошибку.
Мне захотелось сказать этому добродушному парню, что он ни в чем не виноват, но вместо этого я ответил:
— Надо же. Не ожидал.
На самом деле я не испытал радости, узнав о награде. На реакцию ГалаБеза мне было плевать.
— Ты это заслужил. Так что лети. И отвези туда данные: мы хотим, чтобы они попали в Управление как можно раньше, а по сети отсюда не переслать.
— Хорошо, отвезу.
Когда мне отдали диск, я последний раз окинул взглядом друзей, едва заметно кивнул Нике с Доланой, которые решили остаться, и забрался в салон «Экстрима».
Только заведя двигатели и услышав их мерный гул, я до конца прочувствовал своё возвращение. Теперь все будет, как прежде. По крайней мере, почти.
Вести корабль мне не хотелось, и потому, едва он вылетел из подгорного тоннеля, я настроил автопилот и провалился в глубокий сон. Первый настоящий сон за много дней бесконечного путешествия, которое вот-вот должно было завершиться на той же самой планете, где началось.
***
Внутренние часы космического скитальца разбудили меня, когда «Экстрим» заходил на посадку. Ещё каких-нибудь триста метров, и всё — твердая земля под ногами. Встроенный в корабельный компьютер таймер мерно отсчитывал последние секунды моего странствия. Посадка ознаменует конец. Но я не хотел, чтобы все кончилось так: не успел и глазом моргнуть, как стоишь у главного здания ГалаБеза, а еще мгновением позже заполняешь кипу наискучнейших отчетов и бланков, куда положено писать лишь цифры и факты. А я не знал, что писать. В голове не удержалось ничего, что показалось бы занимательным нашему аналитическому отделу. Мне хотелось оттянуть завершающий миг посадки. Почему? Сложный вопрос. Вряд ли дело было лишь в нежелании заполнять документы. Я просто чувствовал, что ещё рано. Что еще не случилось чего-то важного. Поэтому я отключил автопилот, резко сбавил скорость и зафиксировал высоту — теперь «Экстрим» лавировал меж высотными домами и башенными шпилями, на которых один за другим зажигались вечерние огни. А потом открыл панель управления и нажал неприметную белую кнопку. Я еще ни разу так не делал. Давно хотел, но подходящего случая не было. В тот же миг крыша над моей головой исчезла, будто растворившись в вечерних сумерках, и «Экстрим» превратился во флаэр. Холодный порывистый ветер растрепал мои и без того спутанные волосы. Я представлял, как дико выгляжу со стороны, но меня это не тревожило. Потоки воздуха грубо ласкали лицо, и мне нравилось это ощущение свежести. Даже странно, что другие не любят подниматься на открытых флаэрах так высоко. Они не знают, как прекрасен морозный ветер, и какую ощущаешь свободу, и какой необъятный простор открывается с такой высоты. Я поглядел на небо, будто заранее зная, что там меня ожидает открытие. И точно. На лазурный шелк небосвода словно бы кто-то, нечаянно или нарочно, разил тысячи красок. На этом бескрайнем полотне нашлось место всему: и темно-сизым свинцовым тучам на северо-западе, и легким перистым облакам, которые не заметишь, пока не присмотришься, и белоснежным воздушным айсбергам, и сиреневым лентам, и золотисто-багряной кромке на горизонте, и густым алым отсветам, и первым звездам, и раннему полумесяцу, и, разумеется, солнцу, которое вот-вот должно было скрыться. «Наверно, это все не случайно, — непривычно спокойно подумал я, не в силах оторвать взор от небесного полотна. — Наверно, кто-то всё это специально нарисовал. Как я раскрасил «Экстрим» перед самым отлетом. Может, и небо каждый раз кто-то красит, вплетая в закат свою душу, а может, он просто рисует наш мир, но пока еще никто не понял всей гениальности этой картины? — Пап, а почему на вечернем небе так много красок? — будто издалека, сквозь пространство и время, донесся до меня голос Ричарда. Это был вечер того дня, когда Ника и Рэй увезли из резиденции ничего не подозревающую Фриггу. Тор тоже улетел ближе к обеду, и мы с Ричардом остались вдвоем. Рич предложил развести костер и поужинать у моря, а я не нашел в себе сил ему отказать. Вот мы и сидели у прибрежной кромки, глядя, как тихие волны то с шелестом откатывают, обнажая песчаное дно, то возвращаются, рассыпаясь белоснежными брызгами. Ноги у нас были мокрыми, но мне даже нравилось. Каждый раз, когда вода уходила, Ричард с потрясающей ловкостью извлекал из песка ракушку, кусочек коралла или необычный камешек, и зажимал их в кулаке. Когда рука наполнялась, он высыпал находки в небольшую стеклянную банку, которую вынес из дома как раз для этого. Как-то раз ему попалась крохотная морская звезда. Она была еще живой, и Ричард бережно опустил её в воду: пусть плавает. И звезда уплыла, подхваченная очередной волной, а Рич продолжил собирать свою морскую коллекцию. Я наблюдал за ним и поражался, с какой скоростью он подмечает и хватает интересные вещи. Сам не знаю, зачем, я попробовал повторить. Но пока мой взгляд блуждал по песку, возвращалась волна, а потом приходилось начинать всё сначала. Так я и не собрал ничего. — На, держи. — Очередную порцию сокровищ Ричард высыпал не в банку, а в мою ладонь. Он заметил тщетность моих попыток, и его это развеселило. Я рассмотрел подарок. Чего там только не было! Одних ракушек я насчитал семь видов — и плоские, и скругленные, и спиральные, и перламутровые, и синие… Попалась жемчужина. Крохотная, но очень красивая. — Настоящая редкость, — прокомментировал Ричард. — Мне только три раза попалась. И я её всегда отпускаю обратно, как ту звездочку. — Почему? Она ведь не живая. — Ну и что? Зато таких жемчужин очень мало. И если я заберу все, много лет спустя другой ребенок будет сидеть здесь и плакать, удивляясь, почему они ему не попадаются. Отпустим её? — Отпустим, — сказал я и опустил драгоценность на мокрый песок. Жемчужина тут же унеслась вглубь, увлекаемая солеными водами. — Её ждет целое путешествие, — задумчиво сказал Ричард, вновь запустив руку в песок. — Что в этих штуках самое интересное, так это их истории. Океан такой невыносимо огромный! И они, такие крохотные, болтаются по нему. Они сами не знают, куда их занесет волнами, и где выбросит на берег, и кто их подберет. Я не знаю, как выразить, но есть в этом что-то… что-то… Не знаю. Вроде и чушь какая-то, но это меня притягивает. Жаль, что они ничего не могут нам рассказать. Их истории было бы интересно послушать. — Конечно, — кивнул я и, не глядя, высыпал оставшиеся на ладони трофеи в банку. — Я их все потом отпущу, — сказал Ричард. — Может, не сразу, но отпущу обязательно. Что им толку пылиться у меня на столе? Пусть лучше странствуют по океану — это куда занимательней. Я их только рассмотрю получше, запомню… и отпущу. Какое-то время мы сидели молча, прислушиваясь к шуму волн, треску костра и воде, что вскипала в нашем маленьком чайнике. А потом Ричард вдруг глянул не небо и спросил про краски. Я тогда промямлил что-то про свет, отражающийся под особым углом, но Ричарду мой ответ не понравился. Мне он, в прочем, не понравился тоже. — И все-таки, почему их так много, и они все разные? — настраивал Ричард. Я попробовал отшутиться: — Ну ты еще спроси, почему у нас в мире так много разных существ, и почему, например, у людей так много разных эмоций и мыслей. Почему у нас всего много, и все такое разное? — Ты меня сам за язык тянешь, — усмехнулся Рич, а в его глазах заплясали добрые огоньки. — Я ведь спрошу. — Только не у меня. Я не знаю. И про закат ничего не знаю. — А у кого спросить? — Не знаю, — в третий раз повторил я, и мы рассмеялись. Вот и сейчас я глядел на закат, и не знал. Так странно: столько всего прошел, столько пережил, а так и не мог ответить на вопрос Ричарда — почему? Теперь к этому вопросу примешался другой, уже мой собственный: каким немыслимым образом все это многообразие уживается, создавая причудливую гармонию и красоту? Я не знал. Знал только, что это так. А если отвести глаза от неба и глянуть вниз, на город — там еще больше цветов. Я глядел на мерцающие окошки домов, в которых, казалось, зажглись фантастические лампы (виноваты были последние отблески солнца), и пытался угадать, что сейчас творится в этих маленьких самобытных мирках, которых так много, и они такие разные. Много всякой всячины, всего и не вообразить. Но я был уверен, что за одним из миллиона окошек мама читает детям добрую сказку, за другим — внук укрывает пледом уснувшую бабушку, за третьим — девочка играет с собакой. А кто-то, быть может, пристроил у окна небольшой телескоп и смотрит сейчас на первые звезды, пытаясь уловить те мгновения, когда они зажигаются. А другой стоит с мольбертом в надежде, что ему удастся запечатлеть закат. А кто-то просто стоит у окна и смотрит на небо и город, а в голове его бродят какие-то мысли… Не такие как у меня, но интересные. Кто-то ждет родителей с работы, и они обязательно вернутся, принеся из магазина сладости и игрушки. А кто-то сидит, согнувшись в три погибели, и не видит ничего вокруг себя. Возможно, он даже не знает, что наступил вечер — он изобретает лекарство, которое однажды спасет жизни тысячам детей, мам, отцов и бабушек. Так много историй… Конечно, бывают не только такие, и от того порой опускаются руки и хочется послать все к чертям, но ведь нельзя забывать о тех, светлых, что сияют сейчас в бесконечном потоке домов, окон, машин и лиц. Ради них наш удивительно многообразный мир действительно стоит оберегать. Эти огоньки не должны погаснуть. И сегодня я не дал им этого сделать. Я спас множество маленьких миров, спас целую книгу, или даже библиотеку добрых историй. Я спас любовь, надежду, дружбу, спас радость первых открытий и теплых встреч, спас детский смех и старческие улыбки, спас… все хорошее, что осталось у нас. И пусть вся грязь никуда не делась — это неважно, ведь я спасал не её. Я встал в полный рост, не боясь упасть, и поглядел вниз: на нескончаемые вереницы цветных огоньков — дороги и магистрали, на подсвеченные гирляндами тротуары, по которым ходили люди, на яркие витрины и приветливые вывески ресторанов, много на что — всего и не перечислить. Но за всем этим скрывались люди. Я улыбался им и махал рукой. Они меня не видели, а если кто и поднял ненароком глаза, наверняка принял меня за выпившего подростка. Но мне было все равно. Я даже был рад, что меня не замечают, зато я вижу весь мир — таким, какой он есть. Я улыбался людям, а на глаза наворачивались слезы. Может, от ветра? Ведь это так странно — плакать, когда на душе так радостно и светло. Даже не помню, когда я последний раз был так счастлив. Я улыбался людям и с удивлением понимал, что совсем не чувствую гордости. Не чувствую, что мир теперь мне что-то должен. Я просто чувствовал, что уже ни в чем перед миром не виноват.Конец.
