Вечерний моцион

- Яков Петрович, ерунда это какая-то. - Гоголь отодвинул пустую кружку, провел пальцем по сколотому краю. - Что именно вам кажется ерундой? - Гуро насмешливо прищурился, глядя на юного писаря. - Да все это! Разве в такой маленькой, совершенно обычной деревне могут происходить такие вещи? - Думаете, что зло живет только в больших городах? - Яков Петрович покачал головой. - Люди мало отличаются друг от друга, Николай Васильевич. Что в городе, что в деревне. В одних лоску побольше, в других поменьше, да вот и все, пожалуй. - Вам виднее. - Гоголь оглянулся вокруг, осматривая сидевших за соседними столами крестьян. - Пройдемся. - Не предложил, а приказал Яков Петрович, стремительно поднимаясь со своего места и выходя из под навеса. - Куда? - Гоголь догнал его почти у ворот. - Я не взял бумагу и перо, вы... - Они вам не понадобятся. - Гуро чуть замедлил шаг, - Вечерний моцион, очень, знаете полезно. - Так вы меня что, по лугам гулять пригласили? - Не удержался Николай Васильевич и тут пожалел о своих словах. Яков Петрович едва ли такие вольности в обращении потерпит. - Можно и так сказать. Дождя сегодня, кажется, не будет. - Гуро свернул с дороги и направился вверх по холму, сбивая тростью жухлые венчики цветов. До вершины холма добрались молча. Николай Васильевич замерз и в основном думал о том, как хорошо в теплой комнате. Яким, хоть и ворчал постоянно, но свое дело знал хорошо и о бестолковом барине заботился. Гоголь вздохнул и чуть не врезался в неожиданно остановившегося Гуро. Встал слева от него и посмотрел вперед, на бескрайние поля, перетянутые жгутами дорог и лентами рек. На серое небо, устало обнимающее горизонт. Не было на том небе намека ни на солнце, ни на грозу. - Вот в таких местах самое зло то и живет, Николай Васильевич. - Яков Петрович оперся на трость, - В оврагах, заброшенных избах, в топях. Город, что город, там у людей уже и фантазии давно нет. Все либо из-за любви, либо из-за денег, либо из-за тупости человеческой обыкновенной. - Ну, а здесь? - Гоголь поежился от ветра. - Да вы совсем окоченели! - Гуро резко перевел тему, развернулся к нему и тут, по мнению Николая Васильевича, произошло удивительное. Яков Петрович оставил трость и теплыми руками взял его за плечи и провел широкими ладонями до локтей. Сам Гоголь тут же почувствовал, что неудержимо краснеет. - Бросайте вы свои глупости, Николай Васильевич. - Тихо сказал Гуро, не выпуская его из рук, - Книги сжигаете, живете как отшельник. Будет еще время себя казнить, будет время себе отказывать. - И когда же? - Гоголь поднял взгляд и упрямо уставился прямо в глаза Якова Петровича. - В какой же день мне надо будет начать? - Николай Васильевич... - Гуро вздохнул. - Вы еще так молоды. - Все у меня впереди, я помню. - Гоголь поднял руки и положил ладони поверх затянутых в перчатки рук Гуро. - Только почему же мне кажется, что единственный, кто себя казнит, это вы, Яков Петрович? - Чего вы добиваетесь? - Гуро не отстранился, и юноша подумал, что это хороший знак. - Вы известный мастер разгадывать, - Николай Васильевич усмехнулся и отступил, опуская руки, - вот и разгадайте. Отвернувшись, он пошел с холма в сторону деревни, спиной ощущая цепкий взгляд Якова Петровича. Он словно чувствовал его шаги по сырой траве, и они стучали в его ушах вместе с глухими ударами собственного сердца. Прав был Яков Петрович, Гоголь никогда бы себе не позволил такого в городе. Никогда бы не смог поманить и уйти, зная, что за ним пойдут. Яким уже спал, Николай Васильевич слышал за стеной его могучий храп, когда они пришли на постоялый двор. Гуро замер за его спиной, словно не решаясь зайти. Он еще мог уйти в свою комнату и сделать вид, что не понял глупого мальчишку. Гоголь открыл дверь и остановился, глядя на него. Чуть улыбнулся, протянул руку, и Яков Петрович решился. Вошел в комнату и захлопнул за собой дверь, дернул шпингалет, чтобы никто не вошел. - Вы невозможный человек! - Гуро подошел к Гоголю и обхватил ладонями его лицо, - Вы погубите себя и меня. Скажите мне, чтобы я ушел. - Но я совсем не хочу, чтобы вы уходили. - Как скажете, как скажете... Яков Петрович поцеловал его, и Гоголь почувствовал, как его ноги позорно подкосились. Это был самый лучший поцелуй, холодный, как ветер, и горький, как осенний дождь. Николай Васильевич потянулся к его пальто, расстегивая пуговицы и не сдержался, скользнул внутрь замерзшими руками, обнимая. - Вы замерзли. - Почему-то прошептал Гуро, прерывая поцелуй. - Это ненадолго. - Гоголь взглянул в его глаза. - Вы боитесь? - Не вас. - Яков Петрович прижался лбом к его лбу и закрыл глаза. - Вы не похожи на человека, которому бывает страшно. - Я не позволяю страху взять меня под свой контроль. Но не испытывать его глупо и даже опасно. - Яков Петрович, - позвал Гоголь и Гуро открыл глаза, - давайте забудем обо всем этом до утра. О ваших страхах и моих кошмарах. - Как скажете. - Яков Петрович усмехнулся. - Могу я снять пальто? - Позвольте мне. - Николай Васильевич поднял руки, сталкивая плотную ткань с плеч мужчины. С каждой расстегнутой пуговицей его крылатки, пиджака Гуро, их белых рубашек, Гоголь чувствовал, как отступает тревога и дурман ночных кошмаров. - Я же не сплю? - Сорвался с его губ вопрос, когда Яков Петрович уложил его на простыни и лег рядом. - Нет, мальчик... - Гуро снова поцеловал его, и Гоголь поверил. Руки Якова Петровича были теплые и настойчивые. Гоголь тихо стонал и кусал губы, пока мужчина исследовал его тело, не чувствуя никакого стыда, словно с ним рядом не Николай Васильевич, а легкомысленная дама. - Научите меня! - Выдохнул Гоголь и схватил его за запястье, останавливая. Он чувствовал, что еще немного и позорно кончит, совершенно не доставив удовольствия Якову Петровичу. - Это не хитрая наука, Николай Васильевич! - усмехнулся Гуро и поцеловал его ладонь. - Изволите смеяться? - Гоголь нахмурился и толкнул его в плечо, роняя на спину и усаживаясь сверху на его бедра. Кожа Якова Петровича под его губами была соленой на вкус. Гуро позволял ему целовать себя, исследовать цепкими пальцами, а сам только гладил выгнутую спину и изредка зарывался пальцами в черные волосы. - Николай Васильевич! - Яков Петрович перевернул их и прижал Гоголя к кровати. Тот дернулся и хмуро уставился на мужчину. - Я не смеюсь над вами. Он поцеловал его, отвлекая, и обхватил ладонью их члены. Опираясь локтем свободной руки на кровать, запустил пальцы в черные волосы и, как давно хотел, сжал в горсти смоляные пряди, заставляя Гоголя запрокинуть голову подставляя белую шею. Гуро застонал и толкнулся бедрами, как если бы хотел войти в юношу. Его рука скользила по напряженным членам, приближая их к разрядке, когда Николай Васильевич положил свою ладонь сверху, помогая. - Что же вы со мной делаете, глупый мальчишка! - прошептал Гуро в его губы и Гоголь застонал, улыбаясь. Он подался навстречу и замер, изливаясь в его руку. Яков Петрович заткнул его поцелуем, чтобы тот стонами не разбудил всех в доме. Ему самому хватило пары движений, чтобы по телу прошла волна удовольствия и крупные белые капли упали на живот Гоголя, который все еще лежал под ним, тяжело дыша и шало глядя потемневшими глазами. Гуро упал на кровать рядом и выдохнул, чувствуя, как простыни приятно холодят кожу. Гоголь тут же перекатился на бок, подобрался ближе и опустил голову на его плечо. Яков Петрович улыбнулся и поцеловал его темноволосую макушку, обнимая и прижимая ближе. - Мне надо идти. - Тихо сказал он через несколько минут, когда их дыхание выровнялось, а сердца перестали колотиться. - Вы же не хотите уходить. - Гоголь приподнялся на локте и Гуро невольно залюбовался им. - Не хочу, - согласился он. - Тогда оставайтесь. Я не хочу спать один, когда могу спать рядом с вами. - Вот вы уже и веревки из меня вьете! - Страдальчески вздохнул Яков Петрович и тихо рассмеялся, когда Гоголь насупился. - Как скажете, мальчик мой. Хотите, и я вас никогда не оставлю. - Хочу, конечно хочу! - Согласился Гоголь,закрывая глаза. В эту ночь кошмары ему не снились. И только за окнами ходила тень, которая, впрочем, исчезла с первым петушиным криком.