Когти

      Я устало вздохнул, вылез из автобуса и направился в сторону собственного дома. Он был мне не рад. Даже фонарь в подъезде не работал. Ну и черт с ним.       Пиджак окончательно промок, туфли хлюпали. С редкой, потрепанной временем растительности на голове стекала вода. За шиворот. Словно горный ручей. Я усмехнулся. Нашел сравнение, старый идиот! А вроде бы и не старый, сорок два еще не приговор. То же самое я говорил себе и в тридцать, и даже в двадцать пять. Да проблема одна — ничего с тех пор не изменилось. Ну, разве что морщины у уголков глаз стали чуть заметней, глаза — чуть грустней. Волосы, некогда бывшие курчавыми и привлекательными (на взгляд слабой половины человечества) стали больше похожи на редкие кусты на пустыре. Брови становились все грустней и более хмурыми, взгляд — ожесточенней.       Дом был мне не рад, и это было взаимно. Старые, облупленные стены, когда-то бывшие зелеными, теперь походили на порванную кожу, из которой вылезали бетонные кости.       Взбежав вверх по потёртой от времени лестнице, я впопыхах искал ключи в как назло порванном кармане куртки. Их там не оказалось. Нажал на кнопку звонка, раздался противный писк. В щелку двери, окрашенной противной масляной краской, вылезла она. Тяжело вздохнула, осмотрела глазами-щупальцами с ног до головы и, еще раз вздохнув, открепила цепочку. Лина, моя соседка по квартире.        В том месте, которое мы с ней называли «домом», пахло цикорием, беломорканалом и мандаринами. Запах последних двух вещей не выветривался никогда.        Почему «соседка» — спросит ненавязчивый читатель. Да я и сам, по правде сказать, не знаю. Мы с Линой были слишком похожи, чтоб быть кем-то большими друг другу. Два сапога пара, как говорится.       Я неторопясь переодевался в прихожей. Одинокая лампочка казалась чем-то похожим на Луну. Я же был Землёй для нее. По стенам нашей «коммуналки на двоих» были развешаны мои старые эскизы, рисунки, Линины фотографии с премьер её же собственных постановок. Дом был мне не рад, а я же втайне ненавидел его. Чертов дом, рушащий жизни, раздрабливающий мечты в порошок. После переезда в Петербург началась череда неудач. Когда-то востребованный художник, я стал никому не нужен. Вывеска большого города приманила меня, словно мотылька, и больно обожгла. Постепенно юношеский пыл начал затихать, а душа приноравливаться к жестокой действительности.       Лину я встретил годом позже — маленькую, растрепанную и испуганную, словно воробей. Тем осенним вечером ее окончательно выгнали из театра, в котором она работала за копейки. В руках — коробки с дорогими бутафорскими шляпками, пакеты с одеждой, фотографии с экспозиции. В больших, зеленовато-лазоревых глазах — непомерная, всепоглощающая грусть.       Худая, тогда мне показалось, что ее можно спрятать в кармане пиджака вместе со всеми пожитками. Она с тех пор почти не изменилась. Короткое, кристально белое каре из нещадно выжженых осветлителем волос, тонкие, гранатовые губы. Маленькая родинка у рта. Вечные платья с цветочным принтом, купленные на Уделке.       И вот, который год живем здесь, деля квартплату, пачки сигарет и прочие удобства. Воспоминания против воли отвлекали от реальной жизни, комом наваливаясь изнутри. Она сидела на кухне, смотря в открытое окошко и куря. Дым походил на облака, словно в квартире была своя биосфера. Не удивлюсь, если так и было. Все жилище еще прошлым летом мы покрасили белой, матовой краской, которая потекла к чертям от влаги. Поэтому на следующую весну все стены были в разводах. Но на взгляд «деятелей искусства» все стало только красивей. Свет горел только в прихожей, и кухня была в полутьме, лишь иногда отблеск машинных фар освещал подоконник да Линино лицо. Бретелька платья свалилась с её плеча, оголяя выпирающую кость. Это был дом отчужденных. Это был дом, в котором жили пустые человеческие оболочки.       Старый холодильник времен Союза заскрипел. Взгляд опустился в его нутро. Есть расхотелось. Я просто сел рядом с женщиной, вытащил из потрепанной пачки сигарету и тоже закурил. Это было привычное времяпрепровождение. Песнь дождя расслабляла.       Вновь капли просачивались сквозь потолок и капали в вазу, явно недовольную таким бесцеремонным обращением. Соседка посмотрела на меня понимающим взглядом, чуть кивнула головой. Нужно было пойти на чердак и поставить таз там, чтобы потолок не тяжелел, разбухая. Лина боялась туда ходить, считая, что на чердаке живут маньяки. Это была маленькая слабость, которую я ей позволял. Я тенью вышел в коридор, подобрал тазик, стоящий рядом, и прямо в тапках выскользнул из квартиры.       Где-то на лестничной клетке завывала странная мелодия. Скулила, трепетала, обрывалась. Ветер подхватывал ее неравномерно, выдирая пласты смысла, слова, предложения. Словно тот, кто ее пел — гавкал. По стенам стекали новые обрывки фраз; становилось жутко. Никто кроме меня не слышал эту какофонию. Она смешивалась с шумом дождя, с громом снаружи. Кажется, лестница Бога в небо шаталась, и грохот этот разносился по всему миру.       Мелодия вела на чердак, это было очевидно.       Вверх по стертым ступенькам, один пролет, и вот я стою перед деревянной дверью.       — Мне никогда не быть с тобо-о-ой, — кто-то протяжно завывал, и голос этот пробирал до дрожи. [1]       Я неуверенно толкнул дверь, и сначала ничего не заметил. Но на мгновение сверкнула молния и пробралась сквозь заколоченные окна. И, черт возьми, этот момент отпечатался в моей черепной коробке на всю жизнь. _________________________________________________________ [1] — Здесь и далее цитируются строчки из песни группы Король и Шут — «Оборотень».