Когти

      — Не открывай глаз.       — Что?       — Лина, прошу тебя, — я с трудом оторвался от таких желанных губ, в последний раз дотронулся до них, и напялил злосчастную маску на нос. Лина послушно сидела на моих коленях и жмурилась.       Или не Лина? Ответа я не знал.       В миг стало как-то зябко; радио забарахлило и умолкло, чайник противно свистел. Магия улетучилась, остался грустный, невозможно однообразный быт.       — Все, можешь открывать, — она послушалась и с каким-то особым недоверием принялась меня рассматривать.       — Ты подстригся?       — Да. А что с тобой?       — Со мной? — непонимающе переспросила она, пытаясь дотянуться до пачки сигарет и зажигалки, валявшихся на столе.       — Ты какая-то молодая.       — Я? — Лина залилась смехом, но через секунду закашлялась. — Интересно, почему ты так считаешь?       — Потом покажу. Ты уже заметила мои подарки? — лицо ее мгновенно изменилось, вытянулось, и я увидел лису-кокетку.       — Да, но сразу пошла сюда.       Лина вдохнула сигаретный дым, улыбнулась и выдохнула серое облачко в мое лицо.       — Ты что, болеешь? — я не знал, что ответить.       — Иди, залезь в пакет на столе, а я поставлю букет в вазу.       Пепел с конца сигареты упал мне на руку, и я зашипел от неприятной боли. Лина встрепенулась, тонкими пальцами смахнула виновника этой противной боли и поцеловала маленький ожог.       Прямо как мама в детстве.       Может, она — моя вторая мама?       Снежинкой Лина улетела в свою комнату, я же на автомате налил вазу, поставил ее посередь обеденного стола и гордо поправил цветы в ней. Такие белые, чистые. Как душа только родившегося ребенка. Мы же, пожившие подольше, были запятнаны, измазаны в собственных грешных мыслях, недостатках. Теперь я понял, почему Лина так упорно высветляет, выжигает свои волосы — она тоже хочет, инстинктивно хочет быть чистой, невинной. Послышался визг в соседней комнате; визг радости, который я слышал впервые. Дал рукой по радио, думая, что так его починю, поставил стул на обыденное место, уселся на подоконник. Свежий, мокрый воздух кружил здесь.       Лина вошла в коридор; даже при выключенном свете я все видел — зрение обострилось. Вокруг нее плясали огоньки пламени, кружили, витали, маячили. Глаза ее горели, щеки порозовели, а губы блистали алой, кровавой помадой. Изысканность, страсть, похоть в одном флаконе. И это я с ней это сделал. Извратил собственную мать. Предал бога. Отдался дьяволу на выкуп.       — Как тебе? — Тихо спросила она, покрутившись. Я заметил голые пятки, ногам Лины наверняка холодно, но у нее же нет ничего под стать этому наряду.       — Ты прекрасна. — Я подошел поближе и вгляделся в это знакомое-незнакомое лицо. По щеке ее текла слеза.       Кажется, двое ребятишек вылезли из болота, много лет назад затянувшего их с головой.       Потянул за руку Лину к ванной; там висело единственное зеркало на всю нашу квартиру. Зажег лампочку, раскрыл дверь. Кое-как мы протиснулись вместе в маленькое помещение. Несколько секунд она не верящим взглядом вглядывалась в свое лицо, в свое платье. Я снял маску. Лина закрыла рот рукой. И закричала, зарыдала, завыла. Выбежала из ванной, хлопнула входной дверью. Я несколько секунд стоял не двигаясь, рассматривал себя в зеркале. А затем ринулся за ней.       На улице было промозгло и холодно. Там бушевал, плакал, мерз грустный и донельзя отчужденный октябрь. Люди прятались от него под зонтами, скрывались за длинными полами пальто. Лужи, черной нефтью разливающиеся в одном из переулков, бороздили пары ботинок, туфель, резиновых сапожек. Дома потемнели, в мокрых разводах на стенах поблескивали ржаво-желтые глаза фонарей. Машины стремительно проносились мимо, спеша куда-то. Тучи серым ворохом клубились на небе, луна спряталась. Царила она. Осень.