Как поле битвы

      С каждым днём на таблетках Йен всё больше напоминает себе живой труп. И он, блядь, даже знает, что это словосочетание – оксюморон, что уже нихуя не норма, потому что какого хера? Он что, годовые экзамены по английскому сдаёт?       У него вообще много лишнего в голове. А иногда кажется, что вообще пустота, как будто не голова, а колокол чугунный. Штиль внутри, если честно, нравится ему куда больше, чем бардак. Он бы сказал, что бардак бесит, но это будет пиздежом, потому что его ничто не бесит. Он даже сам себя не раздражает, хотя стоило бы. Он всегда ненавидел аморфность и флегматичность, его Микки вымораживал до дрожи, когда делал вид, что ему похер, хоть он и знал тогда, что это не так. А сейчас он сам такой, и даже не пытается делать вид, что ему интересно хоть что-то. Плывёт по течению и ничего не может изменить.       И не хочет. Ничего не хочет.       Должно быть противно, а ему никак. Он что-то вроде мебели. Стул, который двигают из стороны в сторону, чтобы не мешался.       Жажда испытать хоть что-нибудь за это время успевает стать навязчивой идеей. Он поэтому и кладёт руку на варочную панель. И вроде нервные окончания подают в мозг сигналы, что горячо и руку надо отдёрнуть, а боли не чувствуется. Вообще ничего. Пустота. Он морщится, только когда пытается сжать ладонь в кулак, потому что кожа противно мнётся и липнет, но на этом всё. Только вопросы какие-то будто сквозь толщу воды.       Он доходит до дома с привычным уже звоном в ушах и заваливается на кровать. Тупо смотрит в противоположную стену, держа перевязанную руку перед собой, и не думает ни о чём. Бинт прилип к руке, намок и, обветрив, затвердел. Дерёт ожог, тянет, царапает – неприятно. Уже лучше, чем ничего.       Единственное, что он испытывает за эти дни, – это смутно где-то в глубине копошащееся чувство вины. И он гонит его от себя, потому что нахер не сдалось, потому что Микки и не обвиняет ни в чём, у него наверняка даже мысли такой в голове не мелькает. Микки – терпеливый. Даже после всего того дерьма, которое Йен наворотил, тот обнимает его ночами, греет вечно мёрзнущие руки в своих и с одного поцелуя выколачивает душу, будто молотком по силомеру бьёт. И Йен должен хотеть ответить ему тем же, он помнит, как его раньше от одного взгляда вело, а сейчас – ничего. Пустота.       Микки делает вид – или правда так считает, – что всё в порядке. Он говорит, что всё наладится, заглядывает Йену в глаза и обещает-обещает-обещает. Он говорит, что у Йена не встаёт из-за таблеток, но в этом ничего страшного. Он говорит, что Йену не обязательно сосать, если он не хочет. Вот только, блядь, Йен хочет хотеть! Чтобы Микки скулил под ним и ужом вился, или чтобы сам сверху насаживался и давился воздухом, и чтобы умолял засадить глубже. Йен любит эти моменты, помнит, что любит. И отсосать ему – и вполовину не то, сколько бы Микки эти свои совершенные пухлые губы ни закусывал.       Он – долбаное совершенство, а Йен сейчас рядом с ним как вакуум. Говорить о чувствах он никогда не умел, а доказать их Микки, как всегда доказывал, сейчас не может. Йен злится на себя, злится на Микки, злится на биполярку и слишком чётко осознаёт: если не будет никакой встряски, он окончательно превратится в амёбу.       Как там было в песне? «Любовь – это поле битвы»? Так Йен будет биться.       Микки, пиво и их стадион – идеальное место. На грёбаных полминуты ему кажется, что всё по-старому. Как будто в прошлое вернулся, где ни биполярки, ни Терри, ни чуть не убившей его свадьбы – ничего. И он готов откатить всё назад, ему чертовски хочется, чтобы хотя бы в этот момент всё было так, но Микки не даёт такого шанса ни на секунду. Йен едва успевает достать пиво, как тот его уже одёргивает и начинает пороть херню про препараты, которые несовместимы с алкоголем, и поэтому Йена вштырит с первого же глотка. «Я знаю, я этого и хочу», – хочет ответить Йен, но вместо этого въезжает Микки кулаком в челюсть.       Он даже сообразить не успел, как это произошло, но внутри будто что-то отпускает, как будто стены рушатся, и в ушах перестаёт звенеть. Его которую неделю грызёт чувство вины, а он в который раз решает, что драка – выход.       После драки легче. Раньше было так. А сейчас?       — Какого хуя, Йен? – орёт Микки, падая на ограждение и сплёвывая на землю.       — Меня заебало твоё нытьё, – жёстко цедит Йен, и внутри злость облаками клубится, он в ней почти задыхается, но не может перестать провоцировать: – Мне не нужна ёбаная сиделка, ясно? Мне нужен дерзкий саус-сайдский гопник, на которого я запал! Где он? В каких ебенях, Микки?       — Пошёл нахуй! – пихает его Микки. – И меня туда же за то, что вожусь с тобой-мудилой!       — Ты можешь возиться с любым дерьмом, с каким только захочешь, но когда мой хер в следующий раз не встанет из-за таблеток, не болтай, что всё в порядке! А соси усерднее, пидор.       У него всё внутри дрожит от злости и предвкушения, и он ждёт взрыва, как никогда раньше. Опять как будто мотнулся в прошлое, только не в то, где они трахались на этом самом стадионе, а где в заброшке из Микки эмоции пытался выбить. С той только разницей, что сейчас слабое место Микки – Йен. И тогда им был, просто сейчас по-другому.       Микки бьёт в ответ. По лицу, по рёбрам, сжимает обожжённую ладонь, а Йен почти и не отвечает. Только валит его на землю, вскользь проходится ударом больной руки, а дальше просто удерживает. И он чувствует. Гораздо больше, чем когда положил руку на плиту, хотя в теории больнее должно было быть как раз тогда.       Это Микки. Рядом с ним – ярче. И болит сильнее, даже внутри что-то дерёт: Микки выглядит так, как будто Йен его задел до глубины души, почти растоптал. И бьёт сильно, не делая скидок, и на кадык давит, а потом встряхивает за плечи и отпускает – Йен бьётся затылком о землю.       Остужает.       А эмоций – через край.       Йен протягивает пивную банку Микки, в несколько глотков опустошает свою и, смяв, откидывает. Прячет взгляд, потому что боится увидеть разочарование, а потом признаётся:       — Впервые что-то почувствовал с тех пор, как...       Договорить не получается: голос подводит. И он проглатывает окончание фразы, только внутри всё равно саднит даже больнее, чем когда положил руку на плиту. Микки не уходит, потому что понимает, а Йен думает, что ему повезло. Тот мог бы плюнуть и послать всё нахуй, потому что Йен будто этого и пытается добиться, но не посылает. Не орёт, не уходит, не продолжает мудохать и не читает нотаций – подходит ближе, проводит рукой по волосам и заявляет:       — Выглядишь как ебучая мокрая крыса.       Отвлекает от ненужных мыслей, Йен знает. И благодарность – тоже впервые за чёрт знает сколько времени – топит настолько, что он тянется к губам Микки как к живительному источнику. Он вообще не помнит, когда целовал его в прошлый раз, но такое ощущение, что прошла вечность. Все лишние звуки отключаются как по щелчку. Полминуты назад шумели деревья, где-то проезжали машины, мимо ходили люди. Сейчас – ничего. Микки только часто дышит, и губы у него соскальзывают с каким-то выкручивающим жилы чмоканьем, и куртки трутся. Всё. Йен в этих ощущениях как под наркотой, даже не соображает, куда руки деть, пока Микки жёстко вылизывает его рот.       Он вообще ничего не соображает. Кроме того, что сдохнет, если не трахнет Микки прямо сейчас. Его просто разорвёт на куски.       — Ёбаный дрочила, – шёпотом ухмыляется Микки ему в губы.       — Ну давай посмотрим, – снова провоцирует Йен и, обхватив наконец его за шею, целует глубже.       Он с ума сошёл. Просто свихнулся. У него как будто День независимости в башке со всеми его фейерверками, когда он трётся стояком о Микки, прижимаясь всё ближе. Сколько лет прошло, а мозг до сих пор начисто отключается, если Микки рядом. Он напоминает себе живущее инстинктами животное, но похуй, особенно когда Микки туго обхватывает его язык губами, одновременно пытаясь стянуть куртки с них обоих.       Когда он начинает расстёгивать его джинсы, у Йена колени трясутся так, как перед первым сексом не тряслись. Микки отпускает какую-то еле слышную шутейку, но Йен не слушает, пробирается замёрзшими пальцами под футболку Микки, и тот вздрагивает от неожиданности и вжимается всем телом. От того, насколько он близко, откровенно ведёт. И запах Микки сознание путает, пусть низкий металлический – крови – и оседает где-то на дне лёгких.       Йен ведёт носом по кромке волос, с шумом вдыхая, в приступе неясной нежности покрывает лёгкими поцелуями разбитую бровь, и Микки поднимается на мыски, выгибаясь навстречу, как будто Йен внезапно нашёл новую эрогенную зону. Хотя он никогда этой херни не понимал: Микки до него даже дотрагиваться не обязательно, иногда достаточно просто посмотреть, и единственное, о чём будет думать Йен, пока они не потрахаются, – это об аппетитной заднице со шрамами от пуль.       Микки стонет чуть слышно и прихватывает Йена зубами по линии челюсти, проводит языком, спускается на шею и собирается, кажется, опуститься на колени, когда Йен дёргает его на себя и шипит:       — Не заёбывайся, – снова целуя.       — Серьёзно, Галлагер? – хмыкает тот.       Серьёзнее не бывает. Куда серьёзнее, когда Микки в несколько движений ему надрачивает и размазывает смазку по члену, пока Йен пытается вспомнить, как дышать, и думает, что кончить в руку как минимум эгоистично. Поэтому он нагибает Микки и прижимается к нему, целуя за ухом.       — Давай уже, – нетерпеливо торопит тот, пальцами вцепляясь в сетку с такой силой, что вытатуированные буквы на побелевшей коже проступают ещё ярче.       Он шумно втягивает воздух сквозь зубы и морщится, и Йен замирает, давая ему отдышаться. Не понимает только, как хватает самообладания, когда сам только и хочет что засадить на всю длину. Вместо этого он осторожно оглаживает ладонями задницу Микки, а потом за плечо тянет его на себя, заставляет повернуть голову и целует. Микки давится воздухом, давится поцелуем, пока Йен медленно входит глубже, но и ему приходится ухватиться за решётку, когда Микки вдруг в одно движение с глухим стоном насаживается до конца.       — Ебанулся? – шокированно шепчет Йен.       — А хули ты нежничаешь, как будто первый раз в моей жопе, – огрызается Микки. – Я решил, что ты ждёшь особого приглашения, так что считай, что это оно. Валяй. Чувствуй себя как дома.       Он снова захватывает губы Йена своими, не дожидаясь ответа, и переминается с ноги на ногу. Празднование Дня независимости в голове Йена становится громче, и он опускает руки, возвращая пальцы на тазовые косточки. Выходит наполовину и толкается снова, заставляя Микки запрокинуть голову, и ускоряется. В нём тонна эмоций, но ощущение прикосновений к Микки – что-то особое, что ничем не перекрыть. Тот закусывает кожу на собственном запястье и хрипло стонет, и его стоны вибрацией проходятся по всему телу, отзываются внутри в унисон с адреналиновой дрожью.       Йену похуй, увидит их кто-то или нет.       Микки, кажется, тоже: он закрывает глаза и виском упирается в своё предплечье. Одна влажная прядь у него падает на лоб, Йен тянется, чтобы вернуть её обратно, и не удерживается: гладит по щеке костяшками, повторяя кровавый след.       Микки кончает первым, даже не прикасаясь к члену, – прогибается в пояснице почти до хруста и ртом хватает воздух. Вцепляется в решётку ещё крепче, пока Йен продолжает коротко в него толкаться, и еле выдавливает:       — Уже можно, Галлагер.       Йен никогда не любил эти игры, но сегодня кончить по команде – лучшее, что вообще могло произойти.       Они натягивают джинсы и тяжело опускаются на землю. Микки еле дотягивается за сигаретами, даёт Йену прикурить, сам прикуривает от его сигареты и глубоко затягивается, пока Йен пытается её дрожащими пальцами удержать за фильтр.       Они курят молча, и Микки довольно лыбится, а Йена опять начинает точить изнутри. И вроде таблетки, пиво, сигареты и секс должны путать мысли, но она у него одна. Нечего там путать.       — Я всего наговорил, только чтобы эмоции из тебя выбить, – негромко говорит он после очередной затяжки.       — Знаю, – пожимает плечом Микки и поворачивается к нему. – Ты вообще-то не в первый раз так делаешь.       Йен поджимает губы, потому что звучит это обидно, но глубоко вздыхает и заставляет себя успокоиться. Сам виноват. Свалить всю ответственность на Микки – херовая тактика. На Микки, который с ним мудохается, покупает витамины и сквозь пальцы смотрит на всю эту хуйню.       Йен виноват, а что делать – не знает.       — Йен, – зовёт Микки, и он оборачивается. – Организм привыкнет к таблеткам, и всё опять будет по-старому. Нужно время.       — Да сколько ещё времени? – срывается Йен, и сигарета выпадает из его пальцев. – Сколько?!       — Ещё немного, – мягко убеждает Микки, и Йен снова сдаётся.       Ему приходится уговаривать себя, что Микки делает всё только ради него, и это даётся непросто. С эмоциями сейчас так же, как года три назад: они с головой захлёстывают, и что с ними делать – непонятно. Он уже малодушно думает, что лучше бы оставался амёбой, когда смотрит на Микки и понимает: нет. Не лучше. Микки не заслужил.       Микки всего этого дерьма с бабскими перепадами настроения не заслужил, но сидит рядом и терпит, даже намёком не давая понять, что заебался. А он наверняка заебался.       Йен не умеет по-другому, поэтому наклоняется к нему и целует. И извиняясь этим поцелуем, и говоря о чём-то большем, что он вообще никак не может себя заставить вслух произнести. Ему хорошо рядом с Микки. Хорошо и спокойно. Сейчас он думает, что всё так, как и должно быть. Что даже когда Микки его поучает, он делает это не для того, чтобы его выбесить или ещё что-то. Он просто тоже его любит.       Тоже.       И потерять боится – тоже.       Йену страшно, что завтра он опять проснётся в мире без эмоций. Что так будет день за днём, и однажды Микки просто устанет. Он заслужил, чтобы Йен не просто помнил о чувствах, а чувствовал.       Йен, может быть, тоже заслужил.