your song

      Чуя понимал, что вляпался. Он понял это, когда впервые увидел длинный, худощавый силуэт Дазая в ярком свете прожекторов. Чертов фестиваль. Чёртово выступление.       Он влюбился в него постепенно, медленно, будто все это время он добирался до удивительно вкусной части шоколадного торта. Сначала бывший одноклассник раздражал. Слишком ясно он помнил, как еще тринадцатилетний Дазай перебирал струны своей первой, довольно потрепанной, гитары и просил Чую что-нибудь спеть. Слишком больно. От этих ярких, прекрасных дней, облитых медом и карамелью, оставалось ностальгическое тепло внутри. Тепло, от которого становилось грустно.       Они все время соперничали, но при этом умудрялись оставаться хорошими друзьями. Конечно же, это они хорошо маскировали под взаимную неприязнь. Но Чуя знал: Дазай был ему по-своему дорог.       И сейчас, когда Элис потащила его на выступление школьной рок-группы, он понимал, что на сцене стоит Дазай, немного побитый, с ссадинами и синяками, со своими длинными руками и нескладной фигурой. Он смутно осознавал, что Дазай, должно быть, популярен среди девушек. Образ плохого парня, который прогуливается занятие и собрал свою собственную рок-группу непременно должен был привлечь любую школьницу. И правда, пока Дазай ударял по струнам и чуть ли не кричал в микрофон, девочки в первых рядах чуть ли в обморок не падали. Наверняка, они даже не понимали, о чем он поёт. А Чуя понимал.       Каждая песня для него была отдельной историей. «Трое в баре» — это для Одасаку, одноклассника, который погиб, и Анго, который был для Дазая чем-то вроде предателя. «Дьявол с розой» — это про Мори-сенсея, директора. «Слабак» — довольно грубоватая песенка про надоедливого кохая, Акутагаву.       Сейчас Дазай исполнял кавер какой-то очень популярной песни. Чуя смотрел на бинты на руках, на длинные пальцы, ласкающие струны. Чуя хотел проваливаться сквозь землю.       — А эта песня для тебя, друг детства, — хрипло произнес Осаму, и толпа зашумела.       Полилась тихая, печальная мелодия. Обычно таких не бывает у Дазая. Он поёт громкие, яростные песни с большим количеством непечатных слов, а под конец затихает, чтобы перевести дух.       А затем началось. Он вспомнил всё: и глупые соревнования, и старую гитару, и звонкий голос, и голубые глаза, и мед, и карамель, и ромашки, которые они любили рвать с клумбы у школы, и щенка с грустными глазами. Осаму хранил в себе эти воспоминания, выплескивал все эти чувства, изливал их незнакомцам, что собрались послушать его, и даже понятия не имел, что этот самый друг детства сейчас стоит и смотрит на него.       Чуя думал, что он забыл. Но он ее забыл. Он просто не говорил. Просто делал вид, что не помнит.       Под конец Дазай прикрыл глаза, и Чуе показалось, будто он видит, как через его ресницы проходит свет.       — Я прошу у тебя прощения, Чуя.       Нет, он все-таки знал. Он все подстроил. И теперь многие оборачивались на Накахару, перешептывались. Знакомый гул вибрацией прошел по позвоночнику рыжего.       — Идиот, — шепнул он.       Дазай улыбнулся, будто бы смог расслышать, что он сказал. Затем спрыгнул со сцены, подошел к Чуе и наклонился прямо к его лицу.       — Это значит, что я прощен? — ехидная улыбочка.       Накахара цыкнул.       — Прощен, прощен.       Дазай взял низкого Чую за подбородок, приблизился к самому его лицу. Карие глаза встретились с голубыми.       Последнее, что помнил Чуя: аплодисменты однокашников и шершавые губы Осаму на своих собственных.