Вопреки

Вопреки       Лёгкие горят от быстрого бега, сердце стучит где-то в горле, норовя вот-вот сломать к чертям грудную клетку, а форменный пиджак потерялся ещё в начале пути. Преодолеть последние две ступеньки, плечом налечь на дверь и выбежать на крышу, пугающую и манящую своими отвесными краями и невысоким парапетом, где в холодной решимости застыл одинокий силуэт. — Алекс, отойди от края! – воздуха катастрофически не хватает и, кажется, громкости голоса тоже, а может юноша на парапете просто слышать не хочет. — Зачем ты пришла, Сесси? Я не нуждаюсь в исповеди. — Юноша оборачивается, ни на сантиметр не отодвигаясь от бездны, зовущей к себе еле слышно, на грани сознания, будто ногтем под стеклу. Серебряные, как лунный свет, волосы — зависть всех девчонок в классе — ерошит внезапно поднявшийся ветер. — Пожалуйста, Алекс, отойди от края! — от ужаса колени слабеют, и темнеет в глазах, и хочется кричать — вот только кричать совсем никак нельзя. — Зачем? — юноша с жалостью смотрит на растрёпанную темноволосую девушку: белая рубашка вся измялась вот только его не лучше, а темные глаза блестят лихорадочным блеском. Маленькая наивная дура — думает, что всё понимает. Ей бы читать свои книжки, да не высовываться, так нет — припёрлась сюда, спасать его душу, подумать только. – Назови хоть одну причину, по которой я не должен украсить этот чудесный дворик своими мозгами.       Сесиль — и кто ж ей имя придумал такое дурацкое — облизывает пересохшие губы, с трудом выдавливая: — Там дети. Они испугаются. — И тут же понимает, какую глупость сказала. Когда-то Алекс любил детей: с улыбкой слушал восторженные рассказы первоклашек, мазал зелёнкой разбитые коленки и играл вместе с ними в футбол — вот только это давно в прошлом — теперь он встречает малышей насмешливо-брезгливым взглядом.       Парень садится, свесив ноги, и приглашающим жестом указывает на место рядом с собой. Сесси неуверенно подходит и опускается рядом, не рискуя приближаться к кромке. Заметив её испуганный взгляд, насмешливо приподнимает бровь: — Не бойся, не столкну. Девушка гордо вздёргивает подбородок: — Не боюсь.       Они сидят в молчании: решение не отменено, но отложено, и оба не знают, как поставить в этом точку. Небо над головой темнеет, и ветер даже не думает успокаиваться, и в воздухе висит предчувствие грозы. А ведь когда-то они были друзьями, внезапно думает Алекс. Как на яву вспоминается маленькая девочка, протянувшая ему, неловко ударившемуся о дверной косяк, платок, чтобы унять кровь из носа. Та маленькая девочка боялась грозы до слёз — вот и сейчас боязливо ёжится — но не уходит. Когда же ты потерялась, маленькая моя Сесси? Тогда ли, когда он впервые не пошёл с ней домой, весело хохоча с друзьями, или тогда, когда он проигнорировал её, пришедшую в школу непривычно тихой после лета — а ведь на каникулах так ни разу и не увиделись? На слишком много вопросов нет ответа — но ему и не надо этих ответов, ему надо только унять ноющую боль в груди. Как будто в груди пусто, и в горле стоит противный комок, и скулы сводит от боли — они умерли, а я жив. Перед глазами проносятся смеющиеся лица родителей, младший брат — вот уж у кого улыбка от уха до уха, а в ушах среди нарастающего гула звучит: «Сынок, мы только на выходные, а в понедельник прилетим обратно», и голоса полицейских: «Наши соболезнования…». А перед глазами красная пелена ярости: зачем ему соболезнования?! У его брата должны были быть соревнования по плаванию на следующей неделе, а у родителей фарфоровая свадьба через два месяца… пилот упился вусмерть когда только успел? и не смог посадить самолёт, понятное дело, вопиющая халатность, страшная трагедия, огромное горе, такая потеря… Ему-то какое дело, разве они не слышат, как оглушительно трещит по швам мир?       Сесиль прерывает молчание первой, вырывая его из водоворота мыслей: — Они бы этого не хотели. — И Алексу хочется кричать, хочется запинать её до смерти, вцепится пальцами в тонкую шею и душить, душить, душить… Откуда она знает, чего бы они хотели?! Они ушли, бросили его здесь, одного, и докричаться до небес не получится — уж он-то пробовал. Нужно покончить с этим цирком здесь и сейчас, но Сесиль продолжает говорить, глядя в пустоту: — Тебе это тоже кажется смешным, правда? — она перевод тёмные глаза на Алекса, смотрит с отстранённым любопытством. — Меня это удержало на краю два года назад. Мама бы не хотела.       Алекс удивлённо смотрит на неё: она ни разу не говорила…И тут всё встаёт на свои места: вот что случилось в то лето, вот почему ей так хотелось дружеского плеча рядом — а он, зациклившийся на девчонках и вечеринках, не видевший дальше своего носа, так и не понял — тупоголовый идиот. Сесси смотрит вниз без страха, а затем снова поворачивается к парню, и закатывает левый рукав. На смуглом запястье изящным шрифтом — совсем неподходящим, на его взгляд — татуировка — всего одно слово — «Contrary». Вопреки. Это слово пульсирует в его мозгу, наливается чернилами, стучит в висках и отдаёт горечью на кончике языка. Вопреки, вопреки, вопреки. — На самом деле, это только твой выбор: сдаться — и шагнуть с крыши, или пойти со мной вниз, искать мой пиджак.       На какую-то долю секунды Алексу кажется, что сейчас она уйдёт, оставит его одного, наедине с этим мучительным выбором, но, отойдя на пару шагов, Сесиль поворачивается — и протягивает ему руку.       И тогда Алекс больше не колеблется — он просто делает шаг вниз. На безопасную площадку крыши.

***

      Два месяца спустя он всё ещё жив — и сам порой удивляется. Конечно, у него бывают и плохие дни, но теперь он поднимается на крышу лишь с одной целью — посмотреть на звёзды, а это уже можно считать достижением. Впрочем, всё, что он сделал с тех пор, как нетвёрдым шагом подошёл к Сесиль и предложил помощь в поиске пиджака, можно считать достижением.       И сейчас он стоит перед зеркалом, не решаясь снять повязку, рядом ухмыляется Сесси: — Ну, давай уже.       Алекс одним рывком срывает пластырь, и на белой коже, прямо под сердцем, видит татуировку, сделанную совершенно подходящим простым шрифтом. Всего одно слово — «Contrary». Вопреки.