Дымка

Эмма была противной курильщицей, отравляющей воздух токсинами и едкой руганью. Ей ничего не стоило выкурить половину пачки в один присест, когда хотелось сказать что-то колкое, но обстоятельства не позволяли, загоняя её в тупик и лишая всяких приличных и неприличных слов. Поэтому в присутствии Вару она курила. Он дразнил её паровозом, железнодорожным составом, а потом вырос из гадкого мальчишки в не менее гадкого подростка и впервые пришёл к ней не для того, чтобы побраниться, а чтобы стрельнуть сигаретку. – Не слишком ли мелкий? – ехидно осведомилась она, поигрывая с тлеющей сигаретой. – Будто тебя волнует, сама только и делаешь, что дымишь, – вполне справедливо возмутился Вару, не видевший Эмму без пачки ни разу в жизни. В ответ она только хмыкнула и протянула ему сигарету фильтром. Вару курить не умел – со временем кое-как научился, примерно так же, как научился скатывать контрольные. Когда он затянулся в первый раз, Эмма не смогла сдержать смеха: его лоб вопил крупными буквами, что у мальчишки пылают лёгкие и что он вот-вот заплачет, если продолжит делать вид, будто всё в порядке. Она хлопнула его по спине своей крепкой рукой, да так, что он выкашлял весь дым в один присест, не успев даже сообразить. Потом, конечно, он заорал, что эта старуха – Эмме тогда было девятнадцать или что-то вроде – творит, спросил, не охренела ли она часом и зашипел, стягивая с себя футболку. На спине у Вару какое-то время горел отпечаток её руки. Когда Эмма вспоминала об этом, немая сцена мелькала перед её глазами и, стоило затянуться, казалось, что это тоже её первый раз. Её никто не учил: девчонкой она хватала оставленные забывчивыми взрослыми пачки, утаскивала к себе и, методом проб и ошибок, терпеливо раскуривала их, пока не превратила свои лёгкие в пепельницу. А дальше всё отточилось до автоматизма и стало легче. Но Вару был не она: он бы подох на втором заходе, пожёг пальцы, смачно выругался и закурил бы так упоительно, что подпалил бы фильтр. Как наставница – по куреву – Эмма оказалась вполне хороша. В отличие от неё Вару курил, что только ни попадя: самую дешёвую хрень, которую ей не подумалось бы взять в рот, зажиточные сигары, о которых в её времена даже не мечтали, и всяческий середнячок. Ему хотелось попробовать всё, в этом заключалось главное их отличие: Вару искал новых ощущений, для Эммы же, кроме этого, ощущений будто вовсе не существовало. Что удивительно, со временем Вару не стал гадким взрослым – вместо этого он остался гадким подростком, разве что чуть выше и прокуреннее, чем раньше. Он перестал язвить о том, что она безбожно смолит, и начал язвить обо всём остальном. Затем он начал держать её за руку. Для того, чтобы отбирать сигареты, конечно. – Тебе и так жить недолго, уступи молодым дорогу, – опустошая пачку, закатил глаза Вару. – Да такими темпами я тебя переживу, – не осталась Эмма в долгу, приподнимая рассечённую бровь и хмыкая. С Вару-подростком ругаться было намного легче, чем с Вару-ребёнком. Он был прилипчивым шкетом, недоумком, задирой, пихался, отдавливал ноги, и она отвешивала ему грубые подзатыльники – в ответ он больно колол локтем, куда придётся. Когда он – относительно – вырос, физический вред склонился перед вредом моральным: видимо, Вару поумнел, раз понял, что из двух зол большее. Правда, был случай, заставивший его снова впасть в детство и стать ребёнком. Но не тем мелким нарушителем чужого спокойствия, готовым напакостить ни за что, а не контролирующим свои действия безнаказанным ублюдком – отличительное свойство, не предназначенное для детей, но отлично подходящее взрослым, прикидывающимся маленькими. Тогда он припёрся к ней шатающейся походкой, накуренный чем-то серьёзнее никотина. С широкими зрачками и безумной ухмылкой, он бессвязно бредил, хватая её за плечи, смеялся, злился и больно стискивал руки, да так, что Эмма вспомнила времена, когда он точно так же позволял себе всё, что мог – времена их общения, когда он ещё был ребёнком,– и отвесила ему подзатыльник. В ответ Вару остервенел и совершенно не по-детски расшиб ей бровь. Тогда они здорово поцапались, но ей удалось откинуть ничего не соображающего пацана к стене и свалить подальше. Эмма остановилась за углом и нервно закурила, чего не делала уже достаточно давно. Такого Вару она никогда не видела и не знала. На следующий день – через день, если быть точнее, где-то за полночь, в диапазоне от двух ночи до шести утра – он пришёл к ней и стал тарабанить в дверь, замаливая грехи и всё, что когда-либо говорил. Эмма открыла ему в наспех запахнутом халате, с заготовленной в руке сигаретой и сонным взглядом. – Кто это тебя так? – отшатнулся Вару, метнув взгляд на бровь. Он произнёс это как-то слишком обеспокоенно, видимо, подозревая, чьих рук это дело, и крайне этого опасаясь. В ответ Эмма закурила, выдыхая дым под облупившийся потолок, и закрыла за ним дверь. Вару стал ночевать у неё. Заявляться ближе к ночи, тащить пачки с сигаретами и курить до наступления нового дня с ней на пару. Они сидели на балконе, выглядывая через железные прутья и кроша пепел на голову спешащим куда-то людям. Рассыпать свою жизнь окурками на других было довольно весело: в конце концов, только так о них могли узнать люди. – Знаешь, иногда я думаю, что мы сдохнем в один день, – серьёзно сказал Вару, смотря на неё. – Как в сказке? – ехидно спросила Эмма. – От рака лёгких. В ответ она закурила, и Вару уткнулся лбом ей в живот.