Reticence

Илья улыбается, устало, вымученно и ни капли не искренне. Соло будто чувствует эхо боли, сводящей скулы большевика в этом лживом оскале. Илье нет еще и сорока лет, а седина в его светлых волосах видна уже совершенно отчетливо, серебристо-серым пеплом путаясь между русыми прядями. Соло ненамного старше Ильи, и его шевелюра все так же темна, как и в день их знакомства. - Красишь? - спрашивает как-то Габи. Она сидит, небрежно развалившись в кресле, в её ушах покачиваются крупные серьги с искусственными камнями. Разноцветные блики пляшут по её аккуратному, подтянутому лицу, все немногочисленные изъяны которого надежно скрыты дорогой косметикой. Габи красится только когда этого требуют задания и Соло знает, что годы отпечатались тонкими морщинками в уголках глаз и ожесточили линию губ. - Мм? - Волосы, - женщина указывает небрежным жестом, - ты их красишь? - Нет. Габи легко касается пальцами своей прически. - Везет. Габи закрашивает раннюю седину кропотливо, тщательно подбирая оттенок краски. Это, кажется, единственная слабость, которую она себе позволяет. Её не смущают морщины, мешковатая одежда в быту и лицо, перемазанное машинным маслом. Только седина её раздражает. Илье всё равно. Он поседеет полностью раньше, чем у него могли бы появиться гипотетические внуки от гипотетических детей, которых у них с Габи так и не случилось. Свадьбу праздновали шумно. Габи пила, буянила и сверкала драгоценностями на которые ей было плевать. Илья держал её за руку, боясь то ли того, что её кто-то украдёт, то ли что молодая жена пойдёт бить этому кому-нибудь морду. Наполеон глушил алкоголь стаканами, веселился, отпускал шутки различной степени пошлости, флиртовал с подружкой невесты (откуда она взялась вообще? У Габи есть подруги?), прожигал взглядом молодоженов, силясь понять, из-за кого же из них ему так паршиво. Под конец торжества Соло сидел на полу туалета, ощущая как мир вращается вокруг него, Габи рядом обнимала унитаз, Илья смотрел на них укоризненно и по русски, негромко, нежно и в меру сурово рассказывал им все, что о них думает. Габи в ответ жалобно стонала, и Илья осторожно гладил ее по спине. - Счастливого брака. - Пьяненько улыбался Соло. - Poshel nahui. - Беззлобно отзывался Илья. - Ging verpiss dich. - Сипло вторила ему Габи. Спустя без малого шесть лет так же шумно отмечали развод. Габи снова пила и буянила, Илья снова за неё (из-за неё?) переживал, а Соло снова смотрел на них и мысленно проклинал момент, сведший их троих вместе. - Так... вы больше друг друга не любите? - осторожно интересовалась подружка невесты в отставке, наблюдая как Илья удерживал уже изрядно веселую Габи от слишком близкого знакомства с паркетом. - Любим. - Конечно любим! - в один голос отвечали счастливо разведенные. - Тогда зачем?.. Экс мистер и миссис Курякины озадаченно переглядывались. - Ну... - не слишком уверенно начала Габи. - Не судьба. - Пожал плечами Илья. - Точно. Звучит как тост. - Габи пронзительно смеялась, звенела бокалом об бутылку Соло и прятала тоску в глазах за алкогольным блеском. Илья вздыхал, взъерошивал волосы, в которых тогда только начала поблескивать седина, устало тер ладонями глаза. Наполеон хотел подойти и что-нибудь сказать, но молча напиться в сопли казалось ему проще. Соло ненавидел к кому-либо привыкать. Он считал, что привязанность тянет за собой ответственность, а она-то ему в жизни была совершенно не нужна. И появление не сложившейся четы Курякиных в его счастливо одиноком мирке рушит устоявшиеся, им самим созданные порядки, ко всем чертям. - Заботишься о них? - Уэверли приподнимает бровь, задумчиво разглядывая Соло. - Нет. - Тогда увольняйся. - Начальник энергично (как он делает, кажется, абсолютно все) пожимает плечами. - Ты свое отработал, свободен. Естественно, Наполеон остается. Сжав зубы, запихнув поглубже многолетние мысли о беззаботной жизни где-нибудь в Париже он снова мчится не понятно и не важно куда, не зная, спасает он весь мир, или же только "большевика" и "девочку из автомастерской". Соло однозначно не хороший человек. Он эгоист, наглец, собственник. Он искренне уверен, что за все, что он делает, ему кто-то что-то должен. И осознание факта, что он готов хоть дни напролёт вытаскивать Илью из любой самой глубокой задницы, в которую ему (не) хватит ума сунуться, даётся Наполеону очень нелегко. И за Габи он бы тоже полез, в ту же самую задницу, в которую она ломанётся вслед за (если ещё не перед) Курякиным. Соло одиночка. Жить и работать он привык (уж простите за несмешной каламбур) соло, и это непонятное, невнятное трио с подтекстом не то гомоэротическим, не то полиаморным, пугает его, сбивает с толку. Месяцы идут за месяцами, один год сменяет неспешно другой, а фигура Габи, теряющая с годами упругость, но не теряющая хрустально-скальпельную точёность всё также задерживает на себе взгляд пронзительно-синих Наполеоновых глаз. А серебреющая не по дням, а по часам шевелюра Ильи всё также вызывает удушающее желание взъерошить её, ощутить седину под пальцами. Соло не привык откладывать свои желания так надолго. Не будь это Курякин – Наполеон не стал бы мяться. Не будь это Габи – Наполеон затащил бы её в постель ещё в первую неделю их знакомства. В другой жизни Наполеон поцеловал бы Габи. И она не послала бы его ко всем чертям, мешая английские и немецкие ругательства, она ответила бы. Откинув голову назад, прижавшись ближе, вцепившись тонкими руками в его руки. Сладковатый аромат её духов, смешанный с прогорклыми запахами автомастерской обрёл бы вкус, надолго осевший бы на губах Соло. В альтернативной реальности Наполеон поцеловал бы Илью. И тот не отпрянул бы, со смесью отвращения и ужаса, не убил бы на месте, отсвечивая маньячной краснотой советского флага в глазах. Илья впечатал бы Наполеона в ближайшую стену, одна рука на талии, другая на шее, и впился бы ответным поцелуем-укусом в свою жертву. В параллельной вселенной Наполеон поцеловал бы их обоих.