Переоцененный, недопонятый

      Самоуверенность было сыграть легко, особенно - если ты потомок аль Гулов.       Гордость была объясняемой, если ты Уэйн.       Высокомерие было логичным при таком сочетании в крови.       Поэтому играть заносчивого, упрямого сына миллионера было легко - мало того, что это было просто (особенно для взобравшегося в четыре года на гору в качестве тренировки подростка) - так еще и принималось обществом. Поощрялось почти.       Если изначально - Робин помнил - это не было игрой, то стало ею потом, когда ему пришлось себя сломать и перестроить, когда от воспитания деда и матери пришлось избавиться почти полностью, когда - чтобы стать сыном своего отца - ему пришлось измениться кардинально.       Когда у него появилось три старших брата, лучших во всем. Когда, раз за разом наступая на одни и те же грабли, юноша получал нагоняи почти от каждого - такая маска была лучшей его защитой.       Потому что перестраивать себя и так больно и безмерно тяжело; потому что желание быть достойным внимания отца сжирало изнутри и жгло, но чтобы его заполучить, нужно было стать лучше.       Становиться лучше тоже задача не из легких, думал Робин, но он должен был и её решить.       Ломало то, что на фоне своих братьев он не был хорошим, как бы ни старался.       На нем кровью было начертано клеймо убийцы, но если Джейсон Питер Тодд мог с этим жить и справляться, не взирая на недовольство их отца, то у Дэмиена не всегда получалось. Навязчивая мысль, бьющаяся внутри черепа ополоумевшей птицей, никак не давала покоя и не разрешала расслабиться и подумать о том, что это могло быть неправдой.       Подумать о том, что он считался бы Уэйном, даже если не смог справиться - или если бы отошел от плащей и масок.       Желание быть лучше вместе с неумением этого сделать убивали; непрестанные упреки рвали и драли и без того располосованное сердце.       Поэтому Дэмиен Уэйн научился ковать маски и щиты, стены, которые хоть иногда, но защищали от ворчания и ругательств (ведь зазнавшимся бесполезно что-либо объяснять). Поэтому мальчик - а в последствии и юноша - огрызался и кричал на своих предшественников, фыркал и закатывал глаза, сбегал и упрямился. Братья и отец объясняли это юношеским максимализмом, но Дэмиен знал лучше.       Если ему не могли помочь, он должен был справляться любой ценой - любой ценой себя защитить, не дать им вывести его из игры, пока болезненная трансформация из Дэмиена аль Гула в Дэмиена Уэйна не закончится.       Потому что, как и любому разумному существу, ему хотелось жить.       Альфред видел проблему и всеми силами пытался помочь подростку её решить, но этого было недостаточно - хотя и поддерживало в Дэмиене хоть какую-то веру в лучшее.       Позже понял и Дик. Вот уж кто из сил выбивался и доказывал Робину, что он достоин и фамилии, и дома, и семьи.       Джейсон и Тим, если и понимали, своими проблемами были завалены с головой.       Отец пытался понять, но - как часто вздыхал Дик - у него в голове не укладывалось, что Дэмиен считал недостойным себя фамилии.       "Она дается не за что-то," - возражал отец.       Да, думал Дэмиен, она дается не за, но для. Для чего он пока не знал, но обещал ответить и на этот вопрос со временем.       Поэтому он себя всей душой ненавидел. За свое неумение измениться, за свое первое появление и соответствующее ему поведение; за все неудобства, доставленные им отцу и Ричарду. Ненавидел и за маску, идеально прилегающую к его имени и статусу - она обязывала быть невыносимым подростком и приносить окружающим непомерное число проблем.       За броней самодовольства и ехидности, смешанной с самоуверенностью и упрямством, ненавидеть себя было гораздо проще, и этому Дэмиену отдавался в полной мере, когда по ночам он оставался один, а за стеной на него едва слышно ворчали братья или отец.