After everything I've lost on you

***

Шли дни, перетекая в недели, холодный суровый февраль сменился серым, слякотным мартом. Я жила скорее по привычке, лениво и тускло наблюдая за возрождением природы. Ева не звонила мне и не писала, Катя, как ни странно, тоже. Дом - работа - студия - дом. Точно, я же пошла преподавать танцы. Возобновила Катину группу, музыку, стиль, приехав к ней домой после смерти, забрала некоторую одежду, книги, винил. Никто из танцоров не удивлялся депрессивно-трагичным постановкам, мученическим Па и болезненным свингам. Казалось, этот стиль въелся в меня, маска подошла лучше истинного лица, сидела как влитая. Коротко подстригшись, набив лишние синие, грязные, до боли знакомые татуировки зайца, балерины и шмеля, спрятавшись в ее шапку, духи шанель и куртку, жила на маршруте Сенная-Звездная-Достоевская. Было невыносимо больно, так больно, словно выжгли сердце. Откусили, выгрызли его, сломали на щепки, разобрали на атомы. Пачка крепких сигарет, бутылка вина, книга Маркса -вот теперь мои друзья. И одиночество. По Еве я, кажется, совсем не тосковала. Мне не хватало, скорее той Евы, что честно и крепко любила меня, той, что спасла и возродила Аннушку. Но была та, рядом с кем Катя, избившая меня теплым летним днем в порыве ярости выглядела маленькой и безобидной. Ева стала лживой, мерзкой, отвратительной мне. Но, когда она вернулась и коротко предложида возобновить отношения, я так же коротко и сухо ответила: "Проходи". Теперь в доме явно чувствовалось присутствие живого мертвеца - нашей любви. Она была, бесспорно, но ее никто не видел, все дичились ее - как после всего, что было, могла она остаться! Тоненькая красная нить между нами надрывалась, назло всем китайским мудрецам, выцветала, серела, превращалась в кандалы. Никто не хотел чинить отношения, жили по привычке, сердце больше не пропускало волнительных ударов при виде неё, о доверии смешно было думать. Мысли мои все чаще улетали на два года назад, в маленькую квартирку на Сенной, где были я и Катрин, тепло, уют, смех в коридорах, фикусы в горшках. Все это расцветало в моей душе сладкими бутонами, согревало, словно горячий шоколад, душило слезами горечи и утраты. Я не могла поверить, что её, моей девочки, моей милой, маленькой, хрупкой больше нет. И нет меня. Аннушка растворилась в своей печали, сменив все, что менялось, на Катино.

***

Шли месяцы, превратившись в год. Жизнь все так же не имела смысла, Аннушка не смогла справиться с утратой, она сломалась морально раз и навсегда. Ничто не радовало её, ничто не отвлекало, брешь в душе кровоточила и, протяжно, как струна скрипки, ныла, оставляя темно-бордовый след от смычка ли, от ножа... Отношения с Евой давно умерли, это видели обе, но сил прекратить их, отпустить все, начать с начала... не было сил. Аннушка скучала по той девочке с Невского, в легком сарафане с тлеющей мальборо, зажатой между пальцами, с шоколадными волосами, бережно развеваемыми ветром, с запахом зеленого чая от миниатюрного фарфорового тела. Но не было этого. Было тяжелое петербургское небо, облака, точно отлитые из свинца, изрешеченный пулями, пробирающий до костей ветер, едва заметная рябь каналов, заключенных в гранит... Было безразличие, боль, желание броситься в Неву, разбиться, взлетев с крыши на асфальт. Мир был перевернут. Взорван. Пуст. Дважды в год, на День рождения и в самый тяжелый день весны, Анна бывала на кладбище. Только в те мгновения она чувствовала себя живой.

***

Свистящий ветер сочится сквозь одежду, в гранит памятника, под землю. Прозрачно-тонкая фигура, едва ступая идет по аллее, ищя глазами нужную оградку. В руке темно-алая роза, девушка бела как снег, с глубоким, болезненным взглядом, резкой, черной стрижкой, в бессменной футболке "АлисА" под косухой и конверсах. В Северной столице 5 марта, сыро и слякотно, холодно. Девушка аккуратно входит за оградку, становится рядом с белым, мраморным надгробием и тихо произносит: "Здравствуй, милая". Она неторопливо, изящно, будто даря, кладет цветок на землю, садится на скамейку. По щеке катится крупная, прозрачная слеза, оставляя холодный след. Анна разговаривает с Катрин, рассказывая о важнейших событиях мира, своей жизни. -... Вот и мне 27 лет. Я больше не маленькая девочка, как ты говорила, я дожила до твоих лет. Помнишь, ты обещала состариться вместе, жить в нашей уютной квартире, завести детей, только,- запнувшись на слове, усмехнувшись, продолжала она - ты уже не постареешь. И не быть всему этому, Катя, ну, как ты могла? Как я могла бросить тебя одну, уйти, разлюбить? Неет, я никогда, видно, не переставала любить тебя. И не смогу уже. Катя, Катрин, любимая, родная... Что ты натворила? Как так случилось? Бедная моя девочка, не было никого, кто бы защитил тебя, остановил тогда. Девушка сползла со скамейки, легла на землю, сняв куртку, и зашлась в нескончаемых рыданиях. Стоявшие рядом березки безмолвно внимали этой личной трагедии худого мертвого внутри тела, корчившегося на сырой мартовской земле, царапавшего её. Весь мир находился в ту минуту в трауре, желая воссоединить эти горячо и чисто любящие сердца, которые не смогла разлучить даже смерть. Но он был бессилен...