Inside souls

– Блять, мне кажется, я чувствую, как разлагаются мои лёгкие, потому что скуриваю по пачке в день из-за того, что ты хуй знает где шляешься и притаскивают тебя еле живого, причём не ко мне, и я не знаю, кто тебя ебёт и кого ебёшь ты – и это не должно меня ебать, но почему мне тогда так не похуй? Мирон, кажется, немного пьяный. Или просто не в себе. А может, обдолбанный. Слава не может понять, он сам нехило пьяный. Завалился сюда, практически случайно – ведь между ними с Окси только секс («почему же я тогда не ебусь ни с кем, кроме него?..»), – и нашёл Мирона сидящим на полу, спрятавшим лицо в ладонях – и видеть таким гордого и сильного Оксимирона было даже страшно («А он из-за меня, блять, волновался»), – и попытался, ну раз уж пришёл, намекнуть на потрахаться, но у Мирона глаза были какие-то глубокие и он, кажется, готов был обзванивать морги – Слава нигде не объявлялся несколько дней, так что Карелин не смог добиться ничего, кроме резкого откровения, хотя раньше Мирон молча давал ему минералочки и таблетку. – Ты… Ты не можешь чувствовать свои лёгкие, – хрипловато говорит Слава, потому что не знает, что блять сказать. – Слав, у тебя на шее засосы. Карелин смутно вспоминает какую-то миленькую шлюху, которая так разукрасила ему шею, хотя у Славы так и не встал – может, от алкоголя, а может, потому что она не была им… Он, тряхнув головой, так что на глаза упали отросшие пряди, изломил губы в кривой ухмылке. – И тебе не похуй? – Мне похуй, – выражение глаз Мирона не давали согласиться с этим, он набрал в грудь воздуха и, кажется, через силу выдавил, – Съёбывай. Мирон поймал взгляд Славы и чуть не вздрогнул. Вроде бы ничего не изменилось в лице парня – пьяная поволока в глазах, кривая улыбка, похуистичное и наглое выражение, вот только в глубине глаз что-то поменялось – Окси достаточно знал Славу, чтобы это заметить, но не достаточно, чтобы понять, что же именно там промелькнуло. Ведь не мог же Карелин почувствовать боль. Слава молча – не закатывать же истерик, – развернулся к двери. И только когда Окси уже не мог этого видеть, Слава до крови закусил губу. ●●● Он довольно долго набухивался в одиночестве на своей маленькой кухне. Когда это стало невыносимо, Слава накинул куртку и уже почти ничего не соображая вывалился на улицу, в надежде раствориться в прохладном ночном воздухе и стать одним из осколков неба, отражаться в асфальте, ничего не чувствовать. Не дышать. Он нашёл какую-то тусовку, и тогда всё окончательно пошло по пизде. Там были наркотики и просто море алкоголя, шумная толпа людей, яркие огоньки и громкая, бьющая не по барабанным перепонкам, а прямо по мозгам музыка. Слава хотел забыться любым ёбаным способом, поэтому от наркоты не отказывался, а алкоголь вливал в себя сам. Он хотел сдохнуть от всего этого. Чтобы на утро в интернете напечатали, что нет больше Славы КПСС, закончился, замёрз под забором обдолбанный и бухой. И пусть Оксимирон это прочитает, и напишет что-нибудь умное в своём твиттере, а в жизни будет рыдать без слёз, потому что сильный, потому что таких как он не волнуют такие как Слава, но душу он свою точно растерзает, – обязательно, Слава знает. И он не совсем эгоистичный мудак – он понимает, что Окси вполне справедливо его послал. Сам бы тоже послал, было б кого. Мирон был слишком дорогим, из-за него работало что-то важное в голове или сердце, хуй проссыт, и что-то не менее важное отключалось, вылетало с концами. Не давало себя контролировать. В какой-то момент Слава обнаруживает себя на холодной улице, бредущим по дороге в сторону очень знакомого дома. Алкоголь и наркотики действуют теперь настолько, что он вроде что-то осознаёт, но тормоза, если они были, совершенно точно отказали. И хочется сотворить какую-нибудь лютую хуйню, лишь бы выплеснуть все свои ёбаные эмоции. Очень некстати он видит Мирона. Ещё бы, он ведь уже не то что до дома его дошёл – а в подъезд ввалился, и несколько раз упал, пока поднялся на нужный этаж. Окси сидит на лестнице и курит, а какой-то даже на вид педиковатый парень до него доёбывается. Подкатывает, сука. К Мирону. К Славиному Мирону. И что больше всего бесит – Окси не шлёт пидора нахуй. Просто сидит, смотрит в одну точку, позволяет себя всего как бы невзначай облапать. Ещё немного – и член этого блядского уёбка сосать начнёт, наверняка же. И трахнуть себя даст. Вот сука. Слава почти не видит ничего, только ебучие чёрные глаза, когда въёбывает с локтя пидору, домогающемуся его Окси, получается не очень, но уёбок тут же сваливает, понимая, видимо, что здесь ему ничего не светит. А Славе срывает все остатки тормозов. Он хватает Мирона за плечи и грубо вталкивает в приоткрытую дверь квартиры. – Что, потрахаться захотелось? – язык не слушается, но сил держать Мирона вполне хватает. – Слав, ты ебанулся? – О, ну сори что обломал, тот пидорок был ничего, да? – Да похуй мне на него, ты же видел, идиот! – Мирон пытается отстраниться, но Слава затаскивает его в комнату. – Ага, видел, как вы почти потрахались, – усмехается, пряча ревность. – Ты под чем вообще? – Мирон пытается быть невозмутимым, делать вид, что ситуация под контролем. Но Славе сорвало башню, алкоголь усилил ревность втрое, а ревность подстегнула схватить Мирона за шею, чувствуя, как напрягся кадык и как он пытается что-то сказать, до синеватых пятен вцепиться в запястье, не давать вырваться, кусать в ключицы, засасывая кожу, оставляя метки, не слыша, как Мирон пытается успокоить дыхание, вырваться, но Слава физически сильнее, а сейчас он ещё и бухой. Поэтому Карелин не слышит, ни на секунду не слышит, как Мирон борется с прорывающейся наружу болью и давит страх, потому что Слава ведёт себя не как Слава, как Окси честно сдерживает всхлипы, когда Слава, даже не растягивая, разворачивает и прибивает к стене, резко входит, так что больно до полос перед глазами, так что резкие стоны на выдохах становятся вскриками. Мирон ничего не говорит, пытается извернуться, и только громко выдыхает воздух, глотая крик, когда Гнойный вбивается всё сильнее. Он не собирается ничего говорить, да и в голове от боли только шум и матерные слова. Он не хочет ничего говорить, грубо кусающий его плечи Слава не дождётся. Гнойный уже не совсем понимает, что, блять, творит. Мирон только вскрикивает и шумно дышит, и эти звуки проваливаются где-то в его сознании, не доходя до Славы. Он вбивается грубо и жёстко, не причиняя и не пытаясь причинить ни удовольствие, ни боль. Просто хочет трахать, трахать наглого жида, который уже успел с кем-то позажиматься. – Бля… – Мирон смаргивает слёзы, они выступают сами собой, и крики мешаются со всхлипами, – Блять, Слава, полегче… – звук собственного имени, тихо выдохнутый им, кажется, проясняет сознание, немного, чуть-чуть, – Да твою ж мать, мне больно. «Мне похуй» «Блять, у него слёзы» «Пиздец, ему СУКАБЛЯТЬ БОЛЬНО» Слава резко отстраняется, так что Мирон падает, потеряв крепко вжимающую его в стену опору, пытается выровнять дыхание, один единственный раз шмыгает носом, прислоняется лбом к стене. Слава отходит назад, спотыкается и чуть не падает. Блять. – Мирон… – голос хриплый и не слушается, Слава не решается подойти к всё не встающему Окси, который уже каким-то образом умудрился успокоить дыхание, – Мирон… У Славы внутри всё рушится, сгорает, огонь, который заставил его сделать этот ужас, теперь погас, сгорел весь, дымом заполонив голову. Мозг наконец, кажется, включился. Карелин нервно сглотнул, медленно застёгивая ремень джинсов дрожащими пальцами. Хотелось свалить как можно быстрее, выскочить из квартиры, забыть всё это, набухаться до смерти, обдолбаться, блять, и забыть дорогу в эту квартиру. Мирон не маленький, сам справится, тоже попытается забыть… Только не сможет. И Слава не сможет. Его бьёт дрожь, он, хватаясь за стены, заваливается в ванную, и, выкрутив краны, подставляет голову под воду, захлёбываясь и с каждой секундой осознавая, что он блять сделал. Его тошнит, выворачивает наизнанку, и он не помнит, сколько времени прошло. Алкоголь больше не затуманивает сознание, и теперь Карелин ещё отчётливее понимает что произошло. Наркота вообще оказалась быстро действующей, или что-то вроде того. Он вновь и вновь ныряет под струи ледяной воды, пьёт прямо из-под крана, дрожащими пальцами вцепляется в бортик раковины и надеется, что если он как сучка заплачет, то струи воды не дадут этого почувствовать. Он, кажется, отключается в какой-то момент, просто падая на холодный кафельный пол. ●●● Слава очнулся на полу, мокрый и не представляющий, который сейчас час. Голова до ужаса ясная, и он вспоминает, что там где-то в комнате до сих пор Мирон. Он с трудом встаёт на ноги, и замечает, что вся толстовка мокрая и грязная. Цепляется взглядом за полки и замечает свой свитер идиотского розового оттенка, аккуратно сложенный – он сам оставил его тут однажды, когда понял, что «случайные» визиты к Мирону стали закономерностью. Он натянул свитер, чувствуя, что он чистый и пахнет тем же, чем пахнут все вещи Окси. Приятно и немного терпко. Слава зажмурился. Можно просто съебаться по-тихому. Можно. Он находит какую-то мятную шнягу и долго упорно полощит рот, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса алкоголя и того, что случилось. Потом пьёт из-под крана ледяную воду, так что горло замерзает, и хочется, чтобы то же самое и с сердцем произошло. Слава тихо открывает дверь из ванной, и теперь видит, что в квартире поселился сероватый сумрак и утренняя тишина разбивается на визг машин, тихие капельки дождя по стеклу, почти неслышный шум воды в трубах, негромкие далёкие голоса самых ранних прохожих. В комнате, где Слава оставил Мирона, немного светлее, чем в остальной квартире – из окна видно тот белый клочок питерского неба, куда скоро взойдёт солнце. В небольшом светлом пятне на полу, там где и упал несколькими часами ранее, лежит Мирон, свернувшись, и сердце, кажется, превращается в точку, готовую взорваться от давления на миллионы звёзд. Он лежал тут все эти часы, почти не двигаясь – только джинсы натянул, и сжался весь, как, блять, котёнок. Карелин, тихо ступая, подходит к Мирону, который прячет лицо, который, кажется, немного не в сознании. Он осторожно, в противовес своей предшествующей грубости, подхватывает Окси на руки и несёт в комнату. Тот лёгкий и мелкий, и никак не реагирует. Славе страшно, страшно из-за того, что он натворил. Что он сделал. Он изнасиловал Мирона. Того, кому больше всего боялся причинить боль. В память врезался срывающийся голос, когда Окси уже не выдержал, когда он испугался. Слава стиснул челюсти, так что скулы заныли. В горле запершило. Он бережно опустил Мирона на кровать, и тот уткнулся лицом в одеяло, но Слава успел заметить так и не успевшее сойти со странного лица выражение боли. – Блять, Мир… Прости. – Всё нормально, – едва выдавил Окси. «Ну конечно, хуй он что скажет» Алкоголь медленно, но верно отпускал, и Слава понимал теперь, что никогда не сделал бы подобного в нормальном состоянии, хотя оправдать он себя всё равно не мог. – Нет. Не нормально. Он не знал, что можно сказать, никогда не умел находить правильные слова. Поэтому просто лёг рядом с Окси, который тут же напрягся, и обнял сзади, утыкаясь лицом в плечо, не давая отстраниться, только теперь уже мягко, осторожно. Перед глазами мелькнула татуировка «1703» и сразу под ней синеватый уже засос, и след укуса. Слава не умел быть нежным, но всё равно поцеловал место синяка, осторожно, боясь причинить ещё больше боли, он перешёл к следующему синяку, пальцами обхватывая руку Мирона, и тот руку не убрал. С каждым прикосновением он расслаблялся, затихал, успокаивался. – Мир, если ты меня не пошлёшь нахуй, то я не уйду, правда. Не… не смогу… бросить тебя. Окси промолчал. Он не хотел отвечать. Он не был нежным и, по сути, Слава ничего такого уж прям совсем непоправимого с ним не сделал, даже изнасиловать как следует не успел – пьяный был и быстро опомнился. Больно было не физически. Хотя всё тело ломило и задницу жгло, но совсем не это заставляло лежать, не двигаясь, слушая как Слава в ванной всхлипывает под шум воды. Просто было больно на каком-то ёбаном душевном уровне. Мирон всегда знал, что Слава строит из себя быдло, а на самом деле почти милый. Но Слава не раскрывал себя перед Мироном, не пускал того за границу – они просто иногда трахались, и оба делали вид, что это чисто перепихоны без всякого смысла, просто одному нравится ебать лысых агрессивных жидов, а второму нравится, чтоб его ебал нескладный, вечно похуистичный долбоёб-кошатник. Между ними ничего и не было. Но Мирону казалось, что однажды он проснётся – а на кровати рядом не след от головы и пустота в квартире, а тихий шорох на кухне и забавный голос напевает «охлади мой пыл», и пахнет чаем и ромашкой, и ещё Славиной одеждой и дешёвым шампунем, и всё не закончилось в тот момент, когда оба кончили, вроде получив что хотели, или сделав вид, что получили. Слава уткнулся так ничего и не сказавшему Мирону в шею, обнимая крепко, но как хрустального. Только сейчас, наверно, Окси и добился того, чего хотел – Слава больше не играл роли, ничего из себя не корчил. Был милым. Почти заботливым. Почему у них всё так херово? Почему для вот этого момента надо было произойти тому, что произошло? Может, потому что они не созданы друг для друга? А кому это, сука, решать? Слава чувствовал запах, уже почти родной, и обнимал Мирона, хотя раньше это казалось пидорством и чем-то стрёмным. Сейчас это оказалось приятно – если б не было так дохуя больно. Почему он понял, как сильно любит(?) Мирона, только после того, как причинил ему боль? Чем всё это может закончиться? Как всегда? Слава не найдёт в себе сил остаться и тихо свалит, пока Мир спит, оставит того делать себе чай и дрочить на образ ебучего Гнойного, пока сам в это же время будет заниматься тем же самым, по осколкам собирая их совместные ночи и позволяя сознанию выдавать картинки с Мироном? Оба останутся одни? Оба мечтая об обратном? Солнце встаёт медленно и грустно, бликуя от окон многоэтажек, брызгая повсюду каплями солнечной акварели. В комнате медленно светлеет, и тишину разбавляет ровное дыхание. Слава натягивает на обоих плед, прижимая Мирона к себе сильнее. Не давая огромному страшному миру забрать у него Окси. Тот, кажется, только теперь уснул по настоящему – после того как несколько часов валялся на полу. Теперь он тихо и размеренно дышит, и невъебически мило прижимается к Славе, как будто доверяет. Как будто готов к любому – даже если Слава и в этот раз съебётся, то Мирон всё равно пустит его в следующий. А Слава съебётся?.. ●●● Первое, что чувствует Мирон, когда просыпается – это то, что рядом никого нет. Он спал недолго, но в объятиях Славы неожиданно крепко, так что в теле даже не пульсировала боль. Утро всё ещё было ранним, солнце сменило цвет на золотисто-оранжевый, а шум Питерских улиц стал отчётливее и слышнее. И ещё тихое копошение на кухне, и вплетаемый в утреннюю тишину забавный голос, едва слышно напевающий «всё переплетено». И заполняющий квартиру запах чая и ромашки.