Между строк

Какие шрамы скрывает потрепанная книга? Сознание возвращалось к Северино нехотя, точно все его нутро не желало осознавать неприятную правду. Впрочем, в случившемся не было ничего такого уж необычного: пиратство — нередкое явление на морских просторах. Этого надо было ждать, этого надо было бояться. Но почему-то Северино не боялся. Он столько лет провел на кораблях — и все было спокойно. Конечно, нападения случались, но команде всегда удавалось отбиться, временами они даже захватывали пиратов в плен и отправляли на суд правительству. И он привык к этой роскоши, решив, что так будет всегда. Не будет. Ничто не вечно, и везение в том числе, особенно если оно такое исключительное. Он почувствовал, как его рывком подняли и поставили на колени. "Удивительно, что я вообще жив", — подумал Северино, открывая глаза и пытаясь сфокусировать мутный взгляд на своих пленителях. Он отключился прямо посреди схватки, и, судя по зудящей боли в затылке, его крепко приложили чем-то по голове. Сейчас он стоял на палубе пиратского корабля на коленях, его запястья и щиколотки были умело связаны вместе, не освободишься. Чьи-то тяжелые шаги прогромыхали по доскам палубы — Северино поднял глаза, ожидая увидеть дюжего бородатого пирата, по-видимому, капитана, однако каково же было его удивление, когда он встретился взглядом с женщиной. Она была черна, как ночь — черная кожа, черные глаза, неровно подстриженные черные волосы, собранные сзади в просмоленную косичку. Телосложением и лицом она скорей походила на мужчину — широкие плечи, узкие бедра, выдающийся подбородок с ямочкой, свирепый взгляд. Она вальяжно прошлась вдоль также поставленных на колени и связанных членов команды "Золотой стрелы", в данный момент превращенной в груду стремительно идущих ко дну обломков. Выживших было всего четверо: два матроса, перепуганный до смерти кок и сам Северино. Напротив них стояло, скалясь, как минимум два десятка головорезов, и Северино знал, что это не все — иначе им было бы просто не взять верх над "Золотой стрелой". — Я — Лэл, - проговорила чернокожая женщина грубым голосом. — Зачем я говорю это вам? Затем, чтобы вы, шваль, сказали дьяволу, когда встретите его, кто дал вам этот билет в один конец. О, а встретите вы его скоро. Обещаю вам. Она щелкнула пальцами, и из толпы пиратов выступил молодой худощавый мужчина с длинными светлыми волосами, собранными в хвост. На нем была застиранная и кое-где прохудившаяся ряса. — Давай, Святоша, делай свое дело! — приказала она, словно прокаркала. Тот покорно кивнул и достал из-за пазухи потрепанную библию. Хорошо поставленным голосом он начал читать молитву об упокоении. Слова неслись мимо сознания Северино, он пытался сопоставить образ свирепой Лэл (о, он слышал это имя, и не раз! моряки любили пугать друг друга ее именем, называя ее свирепейшим пиратом последних лет) и священника. Как он вообще оказался среди этих убийц? Однако по лицу Лэл было видно, что она уделяет внимания и почтения молитве куда больше, чем те, кому она, собственно, предназначалась. "Богобоязненная пиратка? — пронеслась в голове Северино мысль. — Вот это интересно". И тут же подумал, что интерес его весьма неуместен — жить ему осталось ровно до того момента, как губы священника сомкнутся и он замолчит. Лэл была очень серьезна — она обняла себя руками и прикрыла глаза, беззвучно повторяя за священником слова молитвы. Северино окинул взглядов остальных пиратов — минуту назад злобно ухмыляющиеся, сейчас их взгляды были опущены, а на лицах написано смирение. Северино никогда не видел и даже не слышал ни о чем подобном, чему, впрочем, не стоило удивляться. Судя по рассказам, Лэл выживших не оставляла — либо приканчивала на месте, либо оставляла в своей команде. И после пары месяцев в трюме, среди крыс, на воде и хлебе, даже самые стойкие люди были готовы присоединиться к ее черному, как и она сама, делу. А значит, и рассказать о ее необычных убеждениях, было некому. Отзвучали последние слова, и почти шепотом было сказано "аминь". Лэл открыла глаза, и в них светилась прежняя жажда крови. Не тратя времени даром, она протопала к первому матросу. Даже не взглянув на него, она жестом, в котором сквозила какая-то ужасающая привычность, перерезала ему горло. Он упал лицом вниз, еще живой, задыхающийся в потоках собственной крови. Кок вскрикнул и заплакал — насколько Северино знал, у него совсем не было опыта встречи с пиратами, да и сама профессия корабельного повара была для него нова. Как только стихли последние страшные хрипы и матрос перестал дергаться, Лэл подошла к коку. На ее лице появилась притворная жалость. — Малыс хосет к мамоське, да? — прошепелявила она фальшивым голосом. — Держу пари, ты обделался. Или ты просто всегда так воняешь Кок все еще смотрел на мертвого матроса в каком-то животном ужасе, и его полное лицо сотрясалось — так дрожала его нижняя челюсть. Зубы клацали друг о друга, он был не в силах ничего ответить Лэл. Впрочем, непохоже на то, чтобы она ждала от него этого самого ответа. — Ребята, смотрите, какой жирный, — Лэл с усмешкой ударила ногой в пухлый живот кока. — Небось, пожрать любит, а? Ты привык кормить экипаж? — она снова повернулась к коку, почти нежным жестом взяв его за подбородок и заставив посмотреть себе в глаза. — Как думаешь, а если мы покормим тобой кого-нибудь? Например, рыб? Команда одобрительно зарычала — по-видимому, чем кровавее и изощреннее была смерть, тем им было веселей. Лэл снова щелкнула пальцами, от толпы пиратов отделились два здоровяка — оба с густыми черными усами и бородами, похожие, точно братья. Они положили несчастного кока на живот и перекинули веревку меж его связанных рук и ног, завязав оба конца прочным узлом на грот-мачте. Затем они кинули кока за борт и, судя по его крику, он оказался точно над водой. Северино передернуло — страшная и медленная смерть. Он слышал о подобном — человека подвешивали, периодически окуная в воду. Если смертнику везло — его успевали съесть акулы. Если нет — он мучился днями и ночами без еды и воды, на палящем солнце. Лэл глянула за борт и одобрительно хохотнула, а затем подошла ко второму матросу. — Ребята, что мне сделать с ним? — спросила она с недоброй улыбкой. — Вынь ему кишки! — крикнул уродливый кривоногий карлик. — Кишки выпусти! Киш-ки, киш-ки! — начал он скандировать, и вскоре к нему присоединились другие пираты. Однако Северино смотрел не на него. Его внимание приковал священник, который в свою очередь смотрел на Северино не отрываясь. У него были почти прозрачные светло-серые глаза — таких глаз Северино никогда ни у кого не видел. "И, наверное, не увижу", — подумал он, с какой-то холодной расчетливостью оценивая оставшееся ему время. Лэл оскалилась в усмешке и, снова взяв кортик, глубоко резанула им по животу несчастного матроса, а затем снова, начертив таким образом крест. Тот страшно закричал и упал. Кажется, ему повезло, и он то ли отключился, то ли умер от испуга. Лэл поставила ногу на его спину и посмотрела в сторону Северино. — Кто это у нас тут? Мистер невозмутимость? — она сощурилась, пытаясь вызвать в своей жертве хоть какие-то эмоции. Северино четко решил, что не доставит ей такого удовольствия. — Эй, ребятки, — вдруг обернулась она к своей команде. — Гляньте на него. Да он же индеец! Рожа красная, как кровь, — она издала лающий смешок. — И носище прям как у этих любителей скальпов. Что скажешь, а? — это было обращено к Северино. — Кто ты? Делавар? Ха, держу пари, ты делавар. Северино подумал, что, похоже, это просто единственное племя индейцев, которое Лэл знала по названию. Он ничего не сказал, продолжая смотреть ей в глаза. "Все равно умирать", — думал он, сознавая, что страх остался где-то далеко, в том времени, когда смотровой только увидел из вороньего гнезда корабль без флагов, когда капитан объявил, что они будут биться, когда Северино вынул свою шпагу, собираясь вступить в бой, когда его ударили чем-то по голове... Здесь и сейчас страху не было места, он казался чуждым. Лэл схватила его за волосы и вздернула его голову, заставив выгнуть шею. — А что если, — прошипела она достаточно громко, чтобы команда ее услышала, — что если я сниму с тебя скальп, как твои родственнички снимают его с французов, англичан и испанцев? Что скажешь? Давай-ка посмотрим, какого цвета твоя кровь, краснокожий. — Лэл! — вдруг крикнул священник. Та обернулась к нему и серьезно спросила: — Да, Святоша? Видно было, что тот смешался. Мелко и порывисто дыша, Северино наблюдал за ним, пытаясь понять, какова его игра. — Мы понесли потери, — наконец, пробормотал он. — Нам пригодится еще один матрос. — У нас их полный трюм, — отрезала Лэл, одновременно ответив на немой вопрос Северино о том, куда же подевалась остальная команда. — Но у нас нет индейцев, — губы священника сложились в какую-то нервную улыбку. Лэл оценивающе посмотрела на Северино, затем цокнула языком: — Да, Святоша, ты прав. Таких уродов у нас еще не было. Команда одобрительно загремела ногами по палубе и засвистела, и только сейчас Северино отметил ее пестрость. Тут были и азиаты, и тот самый карлик, и даже один здоровяк, походящий на классического викинга. — Хорошо, — наконец решила она, с сожалением отпуская волосы Северино. — Жаль, мы не увидим его мозги, но с другой стороны... — она хищно улыбнулась. — Запомни, Делавар, сделаешь хоть что-нибудь не так — твой скальп будет болтаться на моем поясе. Все еще не осознающий своего внезапного помилования, Северино продолжал дико смотреть на священника. И почему-то он думал только о том, что его глаза серые, почти прозрачные... *** Северино не знал, сколько прошло дней с того момента, как его бросили в трюм, в клетку с остальными. За все это время люк открывался всего несколько раз, каждый из которых был отмечен тем, что свет, идущий из люка, казался Северино нестерпимо ярким, а вкус приносимой еды и воды казался новым, точно никогда до этого Северино ничего подобного не пробовал. Наверное, это случалось так редко, что Северино успевал их забыть. Среди пленников были в основном матросы, однако каким-то чудом среди них затесался боцман "Золотой стрелы". Он и поведал Северино всю историю, пока оба они были еще в здравом уме. Оказывается, их капитана повесили на рее пиратского корабля сразу после окончательной победы над "Золотой стрелой", и боцман все повторял: "Держу пари, его тело все еще там, проклятая дьяволица, его тело все еще там...". Так ли это, никто не знал, да и проверить бы они никак не смогли — люди исчезали из клетки только по двум поводам. Если кто-то умер — в этом случае появлялся Серые Глаза, которого все звали не иначе, как Святоша, читал молитву, а затем тело уносили. Или же если кто-то из матросов начинал кричать о том, что готов присоединиться к Лэл, только бы его выпустили. В этом случае человека уводили, и больше он не появлялся. У Северино зрело подозрение, что никто из них просто не выживал. Он думал, что Лэл устраивает им какую-то проверку, которую, судя по всему, не так-то просто пройти. Всякий раз, когда Святоша появлялся, Северино пытался заговорить с ним, и всякий раз его затея проваливалась — священник делал вид, что не слышит его. Он плохо помнил дни и ночи, проведенные в клетке. Много раз пленники дрались за еду и воду, которых всегда было ровно на одну порцию меньше, чем требовалось. Северино не помнил, участвовал ли он в этих драках, но ему казалось, что да. Иначе бы он просто не выжил, не так ли? Пару раз он видел на своих руках кровь, но не был точно уверен, чья она. Нередко в горячке схватки воду проливали на пол — в таких случаях Северино старался побыстрее уснуть, чтобы продержаться до следующего раза, когда принесут воду. Однажды (а может, и дважды, и трижды) им принесли морскую воду вместо пресной. Вначале их заточения пленники много разговаривали и кричали, пытались расшатать прутья, как-то сбежать, кто-то молился, кто-то выл в отчаянье. Любые звуки кончились еще до того, как им принесли первую порцию еды и воды, и все последующее время в трюме было тихо — у людей не оставалось сил на разговоры. Самое страшное начиналось, когда пираты спускались вниз с едой и водой. Драки всегда были молчаливыми и от этого еще более страшными. Часы и минуты сливались в какую-то нескончаемую и неразрывную цепь. Северино часто видел во сне свою мать, но он всегда знал, что это бред, что, впрочем, не помогало ему сохранять здравый рассудок. В одну ночь (или это был день? судить по слабому свету, сочащемуся сквозь доски потолка, довольно тяжело) Северино очнулся от своего полусна-полубреда и увидел, что дверь клетки открыта. Боцман настойчиво тряс его за плечо, приговаривая: — Уходим, уходим отсюда, мы добыли ключ! — Куда? — прохрипел Северино. — Мы на корабле. — Мы в гавани! Скорей же, идем! Северино попытался подняться, но не смог — полусон-полубред захватил его снова. Сквозь пелену он слышал слова боцмана, но не мог на них отреагировать — забытье было сильнее. Следующее его пробуждение было резким, точно кто-то крикнул ему в ухо. Он резко поднялся и осмотрелся. Дверь клетки все еще была открыта, с палубы не слышалось ни звука. "Сколько прошло времени? Час? Пять минут? — задавался он вопросом. — Надо как можно скорее уходить отсюда, может, я успею догнать боцмана и остальных". — Не двигайся, — прошептал кто-то из темноты, и в этом "ком-то" Северино узнал Святошу. Его черные одежды сливались с темнотой трюма, Северино пришлось напрячь зрение, чтобы увидеть его худощавый силуэт. — Мы в тайном месте. Отсюда нет побега. Все твои друзья умрут еще до рассвета. Северино хотел задать хотя бы один вопрос из той тысячи, что вертелись в его голове, но едва он набрал в грудь воздуха, как Святоша продолжил: — Завтра Лэл придет за тобой. Делай все как она говорит. Не противоречь ей. Это единственный способ остаться в живых, — он повернулся, чтобы уйти. — Какое тебе дело до меня? — наконец, выпалил Северино, однако Святоша снова сделал вид, что ничего не слышал. Люк открылся, впуская мутный лунный свет (все-таки, это ночь, отметил Северино), и захлопнулся снова. Только сейчас Северино заметил кружку с водой и миску с парой ломтей хлеба, стоящие на полу. Мысли о Святоше и его неожиданной приязни держали Северино в сознании до самого утра, так что когда Лэл, как и было обещано, пришла за ним, он был слаб, но голова его соображала холодно и трезво. *** — Фрэнсис. Фрэнсис. Фрэнсис. Северино повторял это имя раз за разом так, словно сами звуки, которые воспроизводили его губы и язык, доставляли ему удовольствие. Между пальцев своей руки он чувствовал тонкие теплые любимые пальцы, иногда сжимая их и продолжая повторять имя. — Фрэнсис, — Северино молча улыбнулся, зажмурившись и смакуя мгновение. В следующий же момент он услышал тихий шепот: — Еще... — Фрэнсис. Фрэнсис. Фрэнсис. Когда Северино оглядывался назад, он испытывал странное чувство, что эти два года за него жил кто-то другой, может быть, герой романа или пьесы. Его ужасали все события, которые ему пришлось пережить, и вместе с этим он бы ни за что в жизни не отказался от них — даже за все золото мира. Он удивительно быстро приспособился к особенностям жизни под управлением свирепой Лэл. Он с ужасающей четкостью помнил день, в который он официально присоединился к команде головорезов. Капитан "Золотой стрелы", как и предсказывал боцман, все еще болтался на рее — это было первое, на что Северино обратил внимание, когда его вытащили из трюма на свет. Впрочем, несчастного можно было узнать только по одежде — его труп к тому моменту уже совершенно иссох. Как и думал Северино, сидя в клетке, так просто к команде никто не присоединяется — требовалось пройти проверку на прочность и верность. Лэл отлично разбиралась в людях, она знала, кого и чем можно переломить. Из всей команды "Золотой стрелы" в живых остались боцман, один из матросов и Северино, которому и предстояло выбрать, кто из двух первых умрет — и привести этот жестокий приговор в действие. От его руки в тот день умерли оба. Северино мог успокоить себя только тем, что смерть их была быстрой, однако избавиться от мыслей о своем поступке он не смог и через два года, когда пиратский образ жизни стал привычным, а число перерезанных им глоток перевалило за десяток. Лэл была единоличной повелительницей на этом корабле. По первости Северино еще посещали мысли поднять бунт, по-тихому отравить или прирезать Лэл в ее кровати или хотя бы просто сбежать. Однако они очень скоро разбились о жестокую реальность, как волны разбиваются о прибрежные рифы. Лэл, казалось, не имела слабостей, и, что главное, вся команда была целиком и полностью на ее стороне. Вскоре Северино смирился со своим новым домом и перестал хотеть что-то изменить. Одной из стратегий ломки людей у Лэл был тот факт, что нормальное имя имела право носить только она сама, у остальных же были прозвища. Карлик, Бородач, Глазастый, Святоша... как несложно догадаться, Северино быстро стал Делаваром. Это обезличивало людей, превращало их в орудия для добывания денег, которыми Лэл безгранично пользовалась. Также это повышало градус недоверия и исключало любые близкие отношения между членами команды, что в свою очередь сводило риск развития бунта к минимуму. За первый год они не причаливали к берегу ни разу, не считая тайного места в архипелаге скалистых островов, затерянных в Атлантике, а также пиратских точек для чистки, починки корабля и пополнения запасов еды и воды, откуда возможность побега исключалась полностью. Ну а затем произошло кое-что, что отбило у Северино охоту строить дальнейшие планы побега. Его звали Фрэнсис, и он так и не смог ответить на столько раз заданный ему прямой вопрос: "Зачем". Он лишь улыбался и молчал. Он был родом из Роттердама, и его корабль захватили как раз в тот момент, когда он готовился стать миссионером в Новом Свете — около пяти лет назад. С тех пор он стал важнейшей частью экипажа — Лэл действительно оказалась на удивление богобоязненной, и не смогла убить священника. Стоило сказать, что бога и его заповеди Лэл понимала весьма по-своему. Подобно шлюхе, искренне считающей себя дарительницей, спасающей мир любви, Лэл воображала, будто своим разбоем делает богоугодное дело. Ее главным аргументом всегда было: "Если бог позволяет мне грабить корабли, значит, он хочет, чтобы я делала это". Ее вера была столь крепка, что за все годы, проведенные с ней рядом, Фрэнсис так и не смог ее разубедить. Да и тяжело говорить о спасении души, когда к твоему горлу приставлен кортик, удерживаемый безжалостной черной рукой. О самой Лэл известно было очень мало даже наиболее приближенному к ней Фрэнсису. Ходили слухи, что она — одна из африканских рабынь, которую когда-то продали в Америку. Никто доподлинно не знал, как она не просто сбежала, но еще и обзавелась кораблем и командой, а если кто и догадывался, то помалкивал — за неверно сказанное слово скорая на расправу Лэл карала незамедлительно. А в том, что она это слово услышит, можно было не сомневаться — "ушей" на этом корабле у нее было много. Частенько доносы кончались кровавыми пытками — и не всегда в роли пытаемого оказывался тот, на кого донесли, доносчики страдали не меньше. Что, впрочем, не останавливало людей от того, чтобы продолжать информировать капитаншу о настроениях экипажа. У Северино создалось впечатление, что команда испытывала какое-то извращенное наслаждение от такого с собой обращения. В любом случае, его куда больше волновало, что он держит Фрэнсиса за руку и зовет его по имени, чем вся его дальнейшая жизнь. Именно Фрэнсис и мысли о нем помогали ему все это время помнить себя и свое прошлое и не отрекаться от мыслей о будущем. Редкие моменты, когда они были вместе, помогали Северино сохранять разум и не обезличиваться до еще одного прихвостня Лэл, Делавара. — Однажды мы с тобой ступим на твердую землю и забудем эти годы, как кошмарный сон, — проговорил он, сонно щурясь на звезды. Корабль причалил к секретному месту, и команда разбрелась по острову. Можно было не опасаться, что кто-то увидит их вместе, а просто лежать на песке и слушать прибой. — Ты опять? — улыбнулся Фрэнсис. — Не говори мне, что это невозможно, — выдохнул Северино. — Я не люблю, когда так говорят. — Ты отлично знаешь, что нас обоих повесят, как только мы приблизимся к любому цивилизованному городу. Мы пираты, Сев. Смирись с этим. — Не люблю мириться, — сказал тот в ответ, точно обиженный ребенок. Оба засмеялись. Фрэнсис достал потрепанную библию с тисненым и когда-то золотым крестом на обложке и с половиной выдернутых страниц, открыл ее и с любовью провел пальцами по странице, исписанной кривым и неграмотным почерком Северино. В первый год общения они боялись приближаться друг к другу — реакция Лэл на подобную связь была бы очень предсказуема, и она не понравилась бы ни одному из них. Так что они использовали библию Фрэнсиса для своеобразной переписки. Иногда Фрэнсис вырывал листы, писал на них послание и потихоньку передавал их Северино, иногда он писал прямо в книге, "забывая" ее там, где ее мог найти только тот, кому она предназначалась. Чернила, а чаще графитные следы виднелись через каждую строчку. — Ты не боишься, что Лэл однажды узнает, во что превратилась твоя библия? — отрешенно спросил Северино. — Она не заглядывает в нее, да и вообще сомневаюсь, чтобы она умела читать. Она считает, что излишняя ученость — это грех, если только ты не миссионер, — пожал плечами Фрэнсис. — Послушай, — он вдруг рывком сел, заставив Северино последовать за ним в безотчетном желании быть рядом. — Если ты все еще думаешь о честной жизни, почему ты не сбежишь? Лэл доверяет тебе и отпускает тебя на берег. — Ты отлично знаешь, почему, — Северино опустил глаза. Да, он упустил множество отличных возможностей сбежать и, возможно, начать жизнь с чистого листа — потому что он наотрез отказывался уходить без Фрэнсиса, который притягивал внимание Лэл чересчур сильно, чтобы его можно было взять с собой. За два года такой возможности не выдалось ни разу. И каждый раз он встречал Делавара со слезами не на глазах, но в сердце. Северино отлично знал, что его мучает - он хочет, чтобы дорогой ему человек, наконец, избавился от этого кошмара и зажил нормальной жизнью, но и продолжать жить под гнетом Лэл без него он не хотел. Северино самого каждый раз рвало на части — с одной стороны он все еще иногда думал о возможностях побега, с другой — не все ли равно, чем заниматься, пока он рядом с Фрэнсисом? И все же собственные преступления не давали ему покоя. — Ты думаешь, меня возьмут в рай? — спросил Северино вдруг, как бы продолжая свои мысли. Фрэнсис пожал плечами, и его взгляд погрустнел. — Не знаю. Я давно не верю в рай и бога, — промолвил он тихо. — Но ты же священник! — удивился Северино. Эта информация была для него новой — раньше они никогда не говорили о вере и религии. — Осквернивший самое святое — библию, — горько усмехнулся Фрэнсис. — Вступивший в запретную связь и пять лет безучастно наблюдавший за жестокими грабежами и убийствами. Не смеши меня, — его голос стал холодным и отрешенным. — Я пират. И ты тоже пират. Смирись с этим. До тех пор, пока Лэл везет — везет и нам с тобой. Однажды мы столкнемся с кораблем, на котором будет в десять раз больше военных, чем нас, жалких моральных калек. И наши с тобой шеи почувствуют всю силу правосудия. И мы с тобой будем болтаться рядом — это, конечно, успокаивает, да. Северино зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. Самое страшное было в том, что трезвой частью своего сознания он понимал — Фрэнсис прав от первого до последнего слова. — Нет, — прошептал он одними губами. — Так не будет, Фрэнк. Я тебе обещаю. И "так" действительно не было. Но иногда Северино думал, что "так" было бы куда лучше. *** — Нам нужно на верфь. Мы течем, как дырявое корыто. Лэл, казалось, не обратила внимания на слова Северино, продолжая вглядываться в карту и хмуриться. Последние месяцы были совсем не прибыльными, а попадающиеся корабли содержали что угодно, кроме золота. В последней схватке экипаж вообще сильно измотался, потери были огромными — одиннадцать человек, а новых взять было неоткуда, ни один из пленников не присоединился к команде. Дела шли не очень хорошо, и вдобавок ко всему в трюме открылась сильная течь. Конечно, не впервой, что уж там. Северино уже привык к тому, что, спускаясь в трюм, он вынужден мочить ноги, но сейчас все выглядело серьезно. Корабль давно не ремонтировался, требовалось проклеить все доски днища перед следующим рейсом. "А хорошо бы сразу новый корабль", — думал Северино каждый раз, спускаясь в трюм и матерясь на всех известных ему языках. Кстати, официальным языком на корабле считался английский, и Северино не смог бы вспомнить, когда он последний раз говорил на родном языке. Периодически слышалась французская и немецкая речь — от разных членов команды, но, похоже, испанцем Северино был единственным. Лишь иногда, в краткие минуты вдвоем, он разговаривал с Фрэнсисом на голландском — очень плохо, с запинками, но все же тот улыбался, а значит, усилия Северино были не напрасными. — Лэл, — Северино обратился к капитанше снова. Боцман по кличке Здоровяк, стоящий справа от чернокожей бестии Лэл, одобрительно проворчал: — Делавар прав. Оглянуться не успеем, как пойдем на корм акулам. Надо поворачивать назад. Северино набрал в грудь воздуха, чтобы продолжить аргументированно объяснять Лэл ситуацию, однако не успел и рта раскрыть — из "вороньего гнезда" раздался пронзительный свист — короткий-длинный-короткий. Условный сигнал означал, что на горизонте корабль. Лэл подняла взгляд от карты и кивнула: — Последний бой, Делавар. После него берем курс на ближайшую верфь. Северино пожал плечами и вышел из кают-компании, где они до этого и обсуждали дальнейшие планы. Команда привычно готовилась к бою, предвкушая скорую наживу. Северино поймал взгляд Фрэнсиса — тот был чем-то озабочен. Он улыбнулся, надеясь поднять священнику настроение, но тот лишь произнес одними губами: — Это плохо кончится, Сев. Плохо. *** "Мы все умрем здесь". Эта мысль была спокойной, как воды вокруг. Ситуация складывалась самая что ни на есть паршивая. Золота на захваченном корабле не оказалось, и все, чем команда смогла поживиться — едой и пресной водой, а также несколькими сундуками с одеждой и личными вещами. Фрэнсис точно чувствовал — пытался отговорить Лэл брать пленников, но ее желание собрать вокруг себя пестрый цирк оказалось сильнее. Среди захваченных в плен были самые разные люди, и больше всех ей приглянулся пожилой одноглазый метис — таких на корабле еще не было. Фрэнсис немного понимал в медицине, и обратил внимание капитанши на то, что захваченная команда очень малочисленна и болезненно выглядит, к тому же они сдались практически без боя. Все это должно было насторожить Лэл, но она осталась при своем мнении. Следующее же утро принесло с собой мертвый штиль. Небо голубело, солнце улыбалось с небес, точно насмехаясь над затерянной на бескрайних океанских просторах хлипкой скорлупкой, полной живых (пока еще) людей. Вода была прозрачной, так что можно было видеть размытые тени плавающих рыб - мелких и крупных, ожидающих скорой подачки. Жара валила с ног, заставляя людей изнемогать, лежа на палубе пластом. Как будто этого оказалось мало - в трюме стремительно начали умирать пленники. Еще вчера они были живы — на следующий день едва ли не половину из них пришлось выносить и сталкивать в море после дежурного прочтения молитвы. Они бы не успели умереть ни от голода, ни от обезвоживания, на них не было следов насилия, и от этого становилось жутко. Точно сама старуха с косой прибирала к рукам их души — тихо, но неумолимо. Через несколько дней начал болеть экипаж. "Первой ласточкой" стал Карлик, внезапно не вставший из своего гамака. Вначале команда подумала, что он дурит им головы. Его пытались растолкать, кричать ему в ухо, но бесполезно. Он лежал с дергающимися веками, прикрывавшими глаза, необычно бледный, а его дыхание было мелким и порывистым. Вместе с "последней битвой", на которую так рассчитывала Лэл, они занесли на корабль какую-то неведомую заразу, от которой невозможно спрятаться или убежать, покуда ты в сердце штиля. Северино не знал, сколько прошло времени с тех пор. Он только знал, что на еду и воду ввели рацион — значит, наверное, очень долго. Из пленников не осталось никого, а из пиратов — лишь жалкие остатки, часть из которых уже была не в состоянии встать. Плюс неуклонно просаживающееся днище из-за течи - все это не настраивало на веселый лад. На корабле который день царило молчание, лишь иногда прерывающееся стонами больных, да очередной молитвой за упокой. Лэл закрылась в своей каюте на несколько дней, срываясь на каждого, кто решался ее побеспокоить. Она была уверена в том, что кто-то навлек на них эту беду, даже не допуская мысли о том, что, возможно, богу, если он есть, просто надоело терпеть ее разбой, и он решил покончить с этим. Нет, только не Лэл. Она была готова обвинять кого угодно, только не себя, по своей тупости и жадности пустившую на корабль смерть. Северино частенько завидовал ее махровому нарциссизму — она всегда находила виноватых. Всегда. Вопрос лишь стоял в том, кем он окажется на этот раз. Впрочем, едва ли это волновало Северино в данный момент. Он лежал, щурясь в безоблачное небо и чувствуя спиной прогретые доски. Рядом с ним также молча лежал Фрэнсис, лишь слегка касаясь рукой его руки. Можно было не думать о конспирации. Они обречены — все они, все пираты на чертовом тонущем корабле. Скоро все они увидят истинный лик дьявола. — Если в ад, то с тобой, — тихо сказал Северино. Фрэнсис кивнул. Конечно же, Северино не мог этого видеть, но это и не требовалось. Он знал и так. *** Сколько прошло времени между тихим, лишенным воздуха, тона, цвета возгласом Фрэнка: "Книга! Сев, где книга?" и яростным бессловесным воплем Лэл? Секунда, минута, час? Какая разница. "Это так глупо, так глупо, так глупо..." — думал Северино, стоя в ряду с остатками команды, пока двое держали Фрэнсиса, а Лэл буквально полыхала злостью, глядя в лицо каждого, пытаясь прочесть ответ на свой вопрос. Да, книга в конце концов попала к капитанше. Как? Да какая разница? Куда важнее было то, что Лэл, как все же оказалось, прекрасно умела читать. — Я спрашиваю, кто? — негритянка достала кортик и угрожающе им покачала. — Я точно знаю, что это не Викинг и Бородач, — она кивнула на громил, держащих Фрэнка. — Они не умеют даже читать, не то что писать. Северино некстати заметил, что Лэл очень бледна, что придавало ее чернокожему лицу нездоровый оттенок мокрой земли. На ее лбу выступили капельки пота — похоже, таинственная болезнь настигла капитаншу, ей явно осталось недолго. Оставшаяся команда, состоящая из пяти человек, включая Северино, озадаченно переглядывалась. Лэл, не выпуская кортика, открыла книгу и издевательским голосом нараспев продекламировала: — "Без тебя я сохну, как земля без дождя", — она с силой захлопнула книгу и нехорошо усмехнулась. — Это кто же у нас, интересно, такой поэт? Команда молчала, не осмеливаясь даже смеяться. Северино уловил едва заметный жест Фрэнсиса — тот качал головой, а глаза его кричали: "Нет, молчи, молчи!". — Хорошо. Хорошо же, — Лэл с какой-то ужасной пародией на материнскую заботу вложила оскверненную библию священнику за пазуху. - Я буду отрезать этому мужеложцу по пальцу до тех пор, пока кто-нибудь из вас не признается, — она взяла ладонь Фрэнсиса, намереваясь исполнить грозное обещание. — Нет, стой! — Северино сделал шаг вперед. — Не трогай его, это был я. Я соблазнил его, это моя вина. Он и оглянуться не успел, как остаток команды накинулся на него, держа так крепко, что даже при своей немаленькой физической силе, он не смог бы вырваться. — Делавар, — почти ласково сказала Лэл, подходя ближе. — Черт тебя дери, Делавар... - она покачала головой, будто бы расстраиваясь. — Я сразу подозревала в тебе что-то не то. Зря я не сняла с тебя скальп тогда, три года назад. Я знала, что однажды случится что-то подобное. Это все твои глаза. Они выдавали тебя все это время. Твои черные глаза, в которых все эти годы светилась надежда. Твои глаза, которые всегда горели чем-то неведомым мне, которые смотрели на меня, а видели волю. Лэл издала еще один ужасный крик, размахиваясь. В следующую секунду кровь залила все лицо Северино, а его уши заполнил крик боли Фрэнсиса. "Я ослеп", — это была первая мысль Северино. Он не мог открыть глаза, потому что их жгло огнем, и лишь в следующий миг он догадался, что их заливают потоки крови. — Оставь его, оставь его, ты, исчадье ада, ты, дьяволица, ты, звериное отродье, оставь его в покое! — то ли кричал, то ли плакал Фрэнк. Впоследствии Северино так и не смог себе простить того, что он не увидел, как Лэл ударила Фрэнсиса кортиком в живот. Следующее, что мог видеть Северино, судорожно утирая лицо рукавом - священник оседает на доски палубы, тихо стоная и зажимая глубокую рану ладонями, между пальцев которых сочится кровь. Их, наконец, отпустили. — Вот кто виноват в наших злоключениях, — твердо сказала Лэл, вытирая лезвие кортика о штанину и разворачиваясь, чтобы уйти в каюту. — Оставьте их. Святоша все равно сдохнет, а Делавар... придет и его черед. Но сначала он увидит, как тот, кому он писал свои смешные письма, умрет. Северино слышал скрип досок — команда разошлась по углам, ждать своей участи. Он подполз к Фрэнку и вдруг увидел, что тот улыбается. — Нет-нет-нет-нет, — бормотал Северино. — Дождись меня, пожалуйста, дождись, не умирай. Фрэнсис не мог говорить. Он только тихонько гладил его по руке и улыбался. Глаза его стали почти голубыми, словно в них отражалось небо. То самое безоблачное небо, которому перепачканный в своей и чужой крови Северино послал крик отчаяния. *** Фрэнсис умирал почти двое суток. За это время Северино ни разу не отлучился от него, кроме как набрать кружку воды, разбавленной ромом*. Он даже не помнил, ел ли он сам, пил ли он сам. Наверное, да, ведь иначе бы он не продержался так долго в сознании. Что он помнил точно — так это то, что он ни разу не заснул и ни разу не встретил никого из команды. Кровь сочилась и сочилась из глубокой раны, остановить ее не было никакой возможности. Северино пытался ее перевязывать — топорно, как умел, но тщетно — бинты (которыми служил разрезанный запасной парус) неизменно промокали вновь. Фрэнсис периодически отключался, а приходя в себя, начинал стонать от невыносимой боли. На исходе первого дня он вдруг заговорил. Каждое слово давалось ему с трудом, однако он выдавил: — Помнишь, ты спрашивал меня — зачем? Северино зачем-то кивнул, хотя далеко не сразу понял, о чем речь. — Ты... веришь в любовь с первого взгляда? — Что? Нет, конечно, что за чушь? — ответил Северино, в недоумении глядя в бледное лицо Фрэнка. — И я не верю, — он хотел рассмеяться, но получился страшный утробный булькающий звук, а на губах его выступила кровь. — Ну так вот, у меня нет для тебя лучшего объяснения. Казалось, священник вполне удовлетворен своей речью, и в следующую секунду глаза его закатились, и он провалился в тревожный сон. Северино наблюдал за тем, как раскаленное солнце садится в тучу, размышляя о том, что ветер похолодал. "Ветер?" — вдруг спросил он сам себя. Да, ветер, надувающий так долго висевший без дела парус. Небо хмурилось, обещая штормовую ночь. До затуманенного сознания Северино дошло, что смертельный штиль кончился, однако их кораблю это уже не поможет. Посудина просела едва ли не до фальшборта, держась на плаву на честном слове. Руль, одиноко поскрипывая, бесхозно болтался туда-сюда, как приютская сирота на улице. "Да и потом, даже если бы ситуация была лучше, никто не отменял чертову гуляющую по кораблю чуму, — Северино посмотрел на Фрэнсиса. — Ничего. Скоро мы будем вместе". Эта мысль его успокоила. *** Не было ни предсмертных криков, ни агонии, просто в какой-то момент Северино осознал, что Фрэнк мертв. Этот факт точно обрубил какой-то важный канат, натянутый в душе — Делавар встал и, пошатываясь, направился к капитанской каюте. Лэл, бледная настолько, что ее можно было бы принять за мулатку, у которой как минимум мать с отцом были белыми, лежала на своей кровати. Ее лицо было все в испарине, а глаза лихорадочно вращались в глазницах. Это выглядело бы, наверное, очень комично или страшно, вот только Северино было не до смеха, а про страх он давно забыл. Он медленно приблизился к капитанше и вынул у нее из-за пояса тот самый кортик, на котором еще были видны засохшие следы крови Фрэнка — она так и лежала в полном облачении и даже в сапогах. — Ты говорила, что это мы накликали чуму, — собственный голос испугал Северино, настолько он был хриплым, похожим скорей на карканье воронья ранним утром. — Наступает твой последний час, бестия, и я хочу, чтобы ты знала — если бог и существует, то он наконец взял реванш, избавив свет от тебя. Мы все умрем, и я тоже. Но я буду хохотать, когда увижу тебя в аду, я буду хохотать так, что черти испугаются. Я буду смотреть, как ты мучаешься, и собственные мучения покажутся мне сущим пустяком. А я увижу тебя там, Лэл, будь уверена. Ты разменяла свою вечность, когда притронулась к Фрэнсису. Теперь гори. Он не кричал — да и не мог бы — не злорадствовал. Просто говорил ей, словно рассказывая сказку. Лэл не могла ему ответить — страшная болезнь пожирала ее изнутри. Но она могла слышать — Северино точно знал, что она слышала и понимала его. Он продолжил. — Любовь — святая, Лэл, любовь не накличет беды. Это единственное святое, что осталось у людей. То, что случилось — случилось из-за твоей слепоты и жадности. Гори. Он ударил ее три раза — дважды в живот и один раз в грудь. Он понимал, что прерывает ее муки и дарит легкую смерть, однако чувствовал, что должен сделать это. За Фрэнка. За все, что было — и чего уже никогда не будет. Однако в угасающем взгляде негритянки он прочел только одно — она по-прежнему верила в то, что совершила благое дело, в то, что ей уготовано место в раю, рядом с богом, а мерзким мужеложцам — прямая дорога в преисподнюю... о том, что подобных людей не переубедить, Северино узнал много позже. Северино вернулся на палубу и буквально упал рядом с телом Фрэнка, обнимая его рукой. Начиналась качка, да и ноги его совсем не держали. "Я просто посплю тут, — подумал он обессиленно. — Скоро все кончится. Посплю рядом...". Сон захватил его быстрее, чем в его голову пришла любая другая мысль. *** Северино с наслаждением закапывался босыми ногами в белый, как снег, песок. Рядом шумел прибой, ласковое солнце пригревало его плечи и голову. Спиной он чувствовал тепло тела Фрэнка, обнимавшего его под руки. Его бедра обхватывали бедра Северино — они любили вот так сидеть и молчать. — Мне приснился ужасный сон, — Северино погладил ладони Фрэнсиса. — Действительно кошмарный. Будто бы на наш корабль пробралась чума, и... — Спой мне что-нибудь, — попросил Фрэнсис, не дослушав. — Пожалуйста, спой. Северино любил петь для любимого человека. У него был неплохой голос и он инстинктивно чувствовал ноты. Северино закрыл глаза, облокачиваясь на Фрэнка полностью, запрокидывая голову ему на плечо, и тихонько начал: — Greensleeves was all my joy Greensleeves was my delight, Greensleeves was my heart of gold, And who but my lady greensleeves... Фрэнк блаженно выдохнул. Северино промычал дальнейший мотив, затем улыбнулся и открыл глаза. Он хотел поцеловать священника, но тот вздрогнул и прошептал: — Не оборачивайся. — Что? Что-то не так? — непонимающе спросил Северино. Естественно, ему тут же захотелось обернуться. — Нет, не оборачивайся, — голос Фрэнка буквально сочился каким-то первобытным страхом. — Пожалуйста! — Что происходит? Северино почувствовал прикосновение щеки Фрэнка к своей щеки, но почему-то все еще не мог его увидеть. И щека священника была влажной. — Фрэнк ты плачешь? Да что случилось, черт возьми? — Северино захотел вырваться, но обычно слабый Фрэнсис держал его так крепко, что сделать это не представлялось возможным. — Не оборачивайся, не смотри на меня — шепот странно таял, точно Фрэнк удалялся. Щека его была уже не просто влажной — она была мокрой, и Северино овладело странное ощущение падения в глубокий колодец без начала и конца. Он закашлялся и проснулся. Морская вода, перехлестывающая через фальшборт, затекла ему в нос и глаза. Его рука все еще покоилась на груди Фрэнка, тело которого успело остыть, сравнясь с водой, потоки которой свободно гуляли по палубе. Небо темнело, и он уже не мог отличить его воды. Их бедный корабль словно попал в какой-то единый черно-синий туман, из которого не было выхода. Словно щепку, их мотало из стороны в сторону. Северино с трудом встал на ноги и, держась за стоящую рядом бочку, чтобы не упасть, хрипло крикнул: — Викинг? Бородач? Криволапый? Эй, есть тут хоть кто-нибудь живой? Он продолжал надрывать глотку, выкрикивая имена пиратов, понимая, что все тщетно, и он, похоже, остался совершенно один. Все умерли... ему отчаянно хотелось услышать хоть какой-то живой голос, пусть это даже будет Лэл. Прогремел гром, заглушая Северино — природа разбушевалась не на шутку. — Нет, слышишь? — выкрикнул он Фрэнку. — Я сказал нет! Я умру здесь! Тот, конечно же, молчал, разве мертвые могут разговаривать? Северино увидел огромную волну, среди общей темноты сияющую белой гривой, обещающую опрокинуть корабль на бок. — Я умру здесь! — крикнул Северино, обращаясь к темному небу, которое каждый миг иссекали кривые ветки молний. Облака гремели запоздалым громом, точно кто-то большой прочищал глотку. Волна докатилась до корабля, и Делавара сбило с ног. Он покатился к фальшборту, больно ударившись о него спиной. Тело Фрэнсиса тоже понесло, и оно исчезло в темной глубине. — Н... Вода попала Северино в нос и в рот, лишив его возможности даже полноценно кричать. Последнее, что он помнил — на него покатилась та самая тяжелая бочка, и он снова отключился. *** Северино готов был до хрипоты отстаивать свою правоту перед самым господом богом, перед всеми его ангелами, да хоть перед сонмом чертей ада и их повелителем собственной персоной, если придется. Он не садился в чертову шлюпку. Да и как бы он один в такой шторм спустил ее на воду? Нет, он не делал этого. Не делал! Всю последующую жизнь он проклинал этот момент. Тот единственный момент, когда он обнаружил себя в порядочно набравшей воды, но все еще не опрокинутой шлюпке. Солнце вставало над водной гладью, уже начиная потихоньку шпарить, ветер гладил море легкими волнами, раскачивающими утлое суденышко без весел. Да как он вообще тут оказался? Почему? Зачем? Небеса решили наказать его за преступления, и послали мучительную смерть от жажды (которая уже была такой сильной, что Северино был готов вспороть себе вены, только бы напиться чего угодно, хоть бы и собственной крови)? Хорошо. Хорошо же, какая разница, как умирать, пусть бы и так. "Надо поскорей отключиться. Чем быстрее я умру, тем быстрей встречу Фрэнка", — воспоминание о любимом человеке вызвало физически ощутимую резь в районе груди, чуть слева. Делавар закрыл глаза и попытался уснуть. Сколько раз он просыпался? Десять, сто? Он не считал, а знал только, что каждый раз он обнаруживал себя в распроклятой шлюпке, так и не умершего, а все еще гонимого ветром по бескрайним океанским просторам. В те минуты, когда он засыпал, он видел Фрэнка — живого и улыбающегося. Явь же была похожа на кошмарный сон, который никак не сбить, сколько не ворочайся в кровати. Когда-то в далеком детстве Северино снились такие сны — выматывающие, не кончающиеся. Бывало он просыпался по десятку раз за ночь, пытаясь прогнать кошмар, но он возвращался с упрямством прибоя. Только сейчас кошмаром стала реальность. Северино уже плохо отличал одно от другого. В последний раз, когда он открыл глаза, он увидел черный снег, большими хлопьями падающий с небес ему прямо в глаза. "Наверное, я, наконец, умираю", — подумал он, приложив усилия и сформировав темный ком своих мыслей и эмоций в нечто осмысленное. Он слышал рассказы старых моряков о том, что перед смертью непременно видишь черные точки и темный проход со светом в конце. Надеясь, что его мучения вскоре закончатся, Северино снова отключился. *** — Мертв, как пить дать. Не дышит. — Да просто воды наглотался, говорю тебе. Северино услышал эти слова сквозь какую-то зыбкую дымку и даже не понял их значения. Все произносимые звуки были мучительно знакомы (и где он только мог слышать подобную последовательность звуков? ответ обещал вот-вот прийти, он вертелся на языке, да все никак), однако они странным образом не складывались в слова со значениями, смыслом. Кто-то сильно надавил ему на спину, и его вырвало морской водой. Кашляя и трясясь, Северино пришел в себя, дико оглядываясь вокруг. Зрение сфокусировалось не сразу, в первый момент он увидел лишь черно-белые тени, танцующие перед ним дикий танец. Лишь через несколько секунд он увидел двоих мужчин, с интересом смотрящих на него в ответ. — Where am I? — начал он на привычном за три года английском, но вдруг осознал, что перед ним испанцы. И они говорили с ним на испанском — вот почему их слова казались такими мучительно-знакомыми! Смысл того, о чем говорили сеньоры почти минуту назад, медленно доходил до измученной головы Северино. Он на корабле. Кто-то подобрал его, кто-то спас его, дьявол! — Чудненько, он еще говорить по-человечески не умеет, — сказал один из мужчин. На его голове, словно птичье гнездо, громоздилась внушительная соломенная шевелюра. — Я тебе говорил, он какой-то индеец или кто он там вообще. С таким лицом и не разберешь, что это за калач такой. — Я испанец, — хриплым шепотом и очень медленно выдал Северино. Его слова были словами иностранца, с сильным акцентом. Второй мужчина — сухопарый и с лысеющей головой, носящий пышные усы, но с гладко выбритым подбородком — почти насильно влил в глотку Северино кружку воды. Тот тут же подхватил ее и жадно выпил все до капли, едва успевая дышать. Усатый сказал: — Вам очень повезло, сеньор, что мы подобрали вас. Мы думали, вы мертвы. Какого черта вы вообще делали в шлюпке без весел, и где ваш корабль? И что случилось с вашим лицом? — Чуть-чуть не задело глаза, — подхватил блондин. Много, очень много слов — голова Северино не справлялась. Нужно было срочно придумать какую-то историю, покрывающую его. Как отвечать на вопросы, чтобы его не заковали в кандалы и не довезли до ближайшего порта и не сдали властям? "А может, ну его к чертям? Не умер в море, так умру на виселице...". Усатый черпнул кружкой еще воды и подал ее, и это позволило Северино взять время на обдумывание ситуации. Которое он, к слову сказать, бездарно растратил, потому что мозг отказывался думать о чем-либо, кроме воды. — Я хочу видеть капитана, — тихо сказал он. — Я отведу вас, — усатый поднялся и помог подняться Северино. Они уже начали путь, осторожно ступая по доскам палубы, как его спутник обернулся к своему другу: — Не забудь, что ты должен мне свой ужин. Я выиграл. Он все-таки жив. "Да я готов отдать тебе все свои ужины лишь за то, чтобы не быть здесь", — в отчаянии подумал Северино. *** Для того, чтобы попасть в капитанскую каюту, пришлось пройти едва ли не весь корабль из конца в конец. Несмотря на слабость в теле, мозги Северино уже вполне очухались и неплохо соображали, подмечая обстановку на корабле, главной из особенностей которых было отсутствие на верхушке грот-мачты флага. Однако и на пиратский корабль судно тоже не тянуло — слишком организованные и трезвые матросы, слишком чистая палуба, слишком опрятная одежда моряков. Кроме того, судно было необычайно быстрым и маневренным, ничего лишнего. Голый бушприт даже без самой простенькой гальюнной фигуры, никаких неизбежно скапливающихся на палубе лишних предметов, паруса, выставленные так, чтобы работать в полную силу и использовать любое малейшее дуновение — все гладко, чисто, функционально. Северино оставалось только гадать, куда же его занесло. Капитан оказался дородным мужчиной преклонных лет с окладистой седой бородой и бельмом, полностью закрывающим зрачок правого глаза. Он сидел за столом и что-то аккуратно писал, скрипя пером по листу бумаги, когда Северино, оставленный его спутником перед дверью, вошел. — Заходи, садись, — приветливо кивнул капитан, указывая на стул. Он налил воды из кувшина в железную кружку, которую Северино тут же опустошил. — Ну и досталось же тебе... вот это шрам, — то ли восхитился, то ли ужаснулся капитан. — Не повезло тебе, парень, это метка на всю жизнь, ничем не сотрешь. Признаться, за всеми переживаниями Северино успел совершенно забыть о своем лице, привыкнув к жжению и боли. Его гораздо больше беспокоила "метка", оставшаяся в его душе. Северино обратил внимание на записи капитана — это был список того, что, по-видимому, содержалось в трюме с пометками, куда и что надо доставить. Большую часть списка составляли весьма ценные вещи. — Вы контрабандисты, — вдруг догадался он, поражаясь собственной проницательности. Эта мысль пришла к нему внезапным озарением. — Такие же, как ты — пират, — хохотнул капитан. — Слушай меня внимательно, парень. Я не хочу знать твоего имени, а ты не хочешь знать моего или кого-либо из команды. Мы спасли тебя только потому, что большинство ставило на то, что ты уже окочурился, и это был всего лишь азарт пари. Но раз уж ты жив — не выкидывать же тебя обратно, честное слово! Я подозреваю, что ты не горишь желанием рассказывать всем и каждому о том, как ты оказался посреди моря в шлюпке. Мне твоя история не интересна, сразу говорю. Мы направляемся к берегам Испании, нравится тебе это или нет. Безопасно ли для тебя приближаться к цивилизованному миру — решай сам. Когда мы приблизимся к точке, ребята завяжут тебе глаза и выведут на ближайшую дорогу — оттуда уже топай сам. Ври что хочешь, можешь рассказать, что тебя спас сам Морской Дьявол, мне нет до этого дела. Но запомни — ты никогда не видел ни этого корабля, ни меня, ни моей команды. Ясно? Капитан говорил без любой агрессии, но очень убедительно. Северино молча кивнул, соглашаясь. Как будто у него был выбор! — До тех же пор будешь помогать ребятам, спать и есть вместе со всеми. Остальные отсеки корабля для тебя закрыты. Старайся не разговаривать с моей командой. Если я узнаю, что ты стал слишком любопытным, будь уверен, шрамом на лице ты не отделаешься. Идет? — он протянул руку. Северино снова кивнул и ответил на рукопожатие капитана. Поняв, что разговор окончен, Делавар встал и направился к выходу. — Начинай выдумывать себе историю, — посоветовал капитан напоследок. — Способную покрыть тебя с головой. Поверь мне, человек посреди моря в шлюпке без весел — это весьма подозрительно. Как только Северино вышел на палубу, к нему подскочил один из его спасителей - блондин с волосами, как солома. — Мы обыскивали вас прежде, чем откачать, — признался он. — И вот, что мы нашли. Он протянул Северино... библию! Ту самую. Ошарашенный, он взял книгу, отчаянно пытаясь сообразить, как она попала к нему. Он отчетливо помнил, что Лэл клала ее за пазуху Фрэнку, прежде чем ударить его кортиком. "Наверное, он бы хотел, чтобы я имел ее... — подумал Северино, бережно пряча кое-где промокшую и вытертую библию. — Спасибо, Фрэнк. Я попытаюсь жить дальше, если ты действительно хочешь этого...". В одном капитан корабля был прав — если он не хочет попасть прямиком в лапы испанских властей, если он и вправду планирует жить дальше и таким образом не обесценить жертву Фрэнсиса, убедительная история его трехлетнего отсутствия ему весьма пригодится. *** — Северино... Господь всемогущий, Северино! Ты жив! Где же ты был? Я уж похоронила тебя, я плакала каждую ночь, моля Господа вернуть мне тебя! Скажи, это правда? То, что говорят в городе? Ты и впрямь был на необитаемом острове? Сын мой, да скажи ты хоть слово, не молчи! Что случилось с твоим лицом? Какой ужасный шрам... Боже мой, да ты поседел! Северино, ты же полностью сед! Что случилось с тобой, что же с тобой случилось? Да скажи ты хоть что-нибудь, не молчи, не молчи ты, Боже правый! Вернувшись домой, Делавар не испытал ни радости, ни удовлетворения, ни даже малейшего всплеска ностальгии. Казалось, городок совершенно не изменился за годы его отсутствия — знакомые улицы, знакомая публика. Только мать изменилась — она очень сильно постарела и исхудала. Он не ответил ни на один из ее вопросов в тот вечер. Да и даже спустя годы он так и не смог этого сделать — на все расспросы отвечал кратко и всем своим видом показывал, что разговор ему неприятен. До самой смерти Алисия Мойя так и не узнала правды — ни о шраме, ни о книге, ни о Фрэнке. Той же ночью — ночью своего возвращения — он впервые открыл библию Фрэнсиса. И именно с этого началось ежевечернее ее перечитывание. Пока Северино плыл на контрабандистском корабле, он словно боялся прикасаться к книге, однако, везде нося ее с собой. Какое-то непримиримое внутреннее противоречие удерживало его от того, чтобы видеть почерк любимого человека. Как выяснилось, он был совершенно прав, выбрав момент абсолютного одиночества для перечитывания слов Фрэнка — слезы сдержать все же не удалось. Он плохо спал той ночью, однако с самого утра чувствовал себя бодро, и, что главное, решительно. — Что теперь, Северино? — шепотом спросила мать, застав его в дверях. — Если ты снова уйдешь в плавание, я не выдержу... Тот покачал головой. — Нет, в море я больше не выйду. — Тогда куда же ты собрался? — на глазах Алисии появились слезы. — Найду себе работу. Не волнуйся за меня, пожалуйста. Я не собираюсь покидать город. Северино быстро клюнул ее в щеку и вышел. Он не сказал матери, но он еще ночью сделал свой выбор. Он будет жить дальше, раз уж все случилось так, как случилось. И он будет делать то, что у него получается лучше всего — охранять. В конце концов, он занимался этим почти десять лет — на разных торговых кораблях. Последние же три года он бережно хранил тайну... и да, ему удалось ее сохранить, безусловно. Все, кто мог знать о Фрэнке, на данный момент мертвы. "Охранник, не сумевший сохранить самого главного..." — грустно думал он, подходя к зданию кордегардии. Тем же днем его приняли в ряды севильских стражей. У начальства были некоторые сомнения относительно бумаг Северино — все-таки вся эта история с островом выглядела несколько фантастической, однако уже через пару недель тогдашний капитан стражи искренне радовался, что получил в распоряжение такого исполнительного и погруженного в работу человека. Коллеги и начальство отзывались о Северино очень хорошо, и продвижение по служебной лестнице не заставило себя ждать. И уж конечно же, никто не догадывался (точнее, скажем честно — не интересовался), что его самоотдача на работе — это всего лишь способ убежать от себя, перестать винить себя, перестать видеть кровь на рясе давно мертвого любимого человека, тело которого жадно поглотил океан. Впрочем, какая разница?.. Это последняя глава из истории Делавара и его книги — так Северино думал тогда. Однако по прошествии пятнадцати лет выяснилось, что жизнь приготовила для измученного сердца бывшего пирата кое-что еще. Тем самым она лишний раз показала свой крутой и в высшей степени непредсказуемый нрав, насмехаясь над теми, кто, как Северино, любит держать все под контролем, для кого не случается неожиданностей. И у этой истории внезапно образовался эпилог, да какой! *** P. S.: Ветер треплет пожелтевшие страницы, открывая новые старые истории, давно забытые и незабываемые... Щурясь против солнца, Северино, сжав губы и нахмурившись, посмотрел на иссохший труп капитана "Золотой стрелы", так и висящий на рее. Сколько он уже там болтается? За прошедшее с момента выхода из клетки время Северино успел приобрести прочно прилипшую к нему кличку Делавар, обдумать миллион несбыточных планов побега и несколько раз предпринять тщетные попытки разговорить загадочного священника, дважды спашего его жизнь. Последнее оказалось занятием столь же "простым", сколь гребля в штиль. Святоша обладал удивительным талантом не обращать на что-то (или, как в случае Северино, на кого-то) внимания, если он не хотел этого, так красиво и лаконично, что Делавар начал поневоле восхищаться этим изяществом. Однако ситуация бесила его все больше. По природе обладая огненным нравом, который с трудом мог скрыть лед черных глаз, он испытывал весьма сложные чувства по отношению к священнику. Зачем кому бы то ни было спасать жизнь незнакомому человеку, а потом еще и молчать? Однако сейчас Северино беспокоило совсем другое. Воспитанный в христианской семье, он очень не любил издевательства над мертвыми. Капитана необходимо снять и, если уж не похоронить по-человечески, то хотя бы просто предать его бренное тело океану. Он достаточно пострадал перед смертью, чтобы продолжать мучиться и после нее. Миссия не виделась простой. Назвать Делавара для команды "своим" в полной мере было нельзя — оружия ему в руки не давали, одного практически не оставляли, обязательно так или иначе присматривая за ним. Возможно, что именно последний факт и влиял на то, что Святоша категорически не хотел с ним разговаривать да и вообще старался держаться на приличном расстоянии. По крайней мере, Северино было приятно так думать, потому что это вносило хоть какую-то логику в поведение священника. — Не пора ли его снять? — указывая на труп, Северино обернулся к Лэл. — Нет, — коротко и по обыкновению властно ответила та. — А я думаю... - начал Делавар с нажимом, но Лэл не дала ему закончить, гаркнув: — Никого не интересует, что ты думаешь, запомни это! Ты будешь делать так, как хочу я — ты и все остальные чертовы свиньи, которых я собирала по морям, словно зоопарк! — она махнула рукой в сторону занятых своим делом пиратов. Хотя, сказать, что они сейчас на самом деле занимались чем-то важным было бы ложью. Команда замерла, внимательно наблюдая за разговором. Лэл метнула в их сторону грозный взгляд, и мужчины разом принялись изображать бурную деятельность. Как заметил Северино, все очень боялись гнева капитанши и старались лишний раз не привлекать к себе ее внимание. Боялись, но при этом уважали и даже любили. Одна женщина, будь она сто раз капитаном и морской дьяволицей, не выдержала бы бунта на корабле. Бунт, однако, как успел разнюхать Северино, можно было считать задачей невозможной — Лэл едва ли не боготворили. Причины такой верности оставались для Северино тайной, однако у него зрела догадка, что Лэл инстинктивно подбирала в свою команду только определенных людей — рабов в душе, лижущих хозяйские руки, даже если они держат плеть. Некоторым людям просто необходимо подчиняться кому-то — в этом они видят свое высшее счастье. И может, не зря капитанша хотела пустить Северино кровь еще в первый день. Потому что он-то как раз таким не был — отнюдь, его бунтарская натура проявлялась в каждом жесте, в каждом слове. — ...что его пора снять, — максимально спокойно и холодно договорил Северино. — Только попробуй, - угрожающе прошипела капитанша. От ярости ее лицо побледнело, что было заметно даже на черной коже. Северино молчаливым и быстрым жестом вытащил из ножен на ее поясе кривой нож, так что Лэл не успела опомниться. Взяв его в зубы, Делавар начал резво взбираться по вантам. Пираты посмотрели на свою капитаншу, как бы ожидая от нее сигнала к атаке, но та лишь покачала головой. Ее темные губы сжались в тонкую линию, она приложила широкую ладонь ко лбу козырьком, наблюдая за Северино, словно решая что-то. Тот, тем временем, достиг рея и, крикнув команде: "Heads up!**", перерезал веревку. Труп упал на палубу, отозвавшись неприятным шлепком и хрустом истлевших под палящими лучами солнца костей. Вновь взяв нож в зубы, как это обычно делали моряки, Северино схватился за канат и, проскользив по нему, спустился вниз. Едва его сапоги коснулись досок палубы, он распрямился и был встречен молчаливыми взглядами команды, уже даже не пытающейся изображать свою занятость. Вокруг них с Лэл образовалось плотное кольцо из пиратов, а воздух, казалось, сгустился от напряжения. Северино, не говоря ни слова, и не показывая страха или сомнения, прошагал прямо к капитанше и убрал нож обратно в ножны. Отступать было поздно, да и уже невозможно. Северино со своим невыносимым характером не очень-то хорошо это и умел — отступать, всегда находя более простым путь "до самого конца". Каким бы он ни был. — Я убивала и за меньшее, — тихо просвистела морская дьяволица, делая шаг к нему, оказываясь совсем близко. — Ты наверное, думаешь, ты какой-то особенный, думаешь, тебе все сойдет с рук? Твои глаза, Делавар, твой дерзкий взгляд... Ты считаешь, что только потому, что ты умеешь снимать скальпы, я тебя пощажу? — Я не умею снимать скальпы, — огрызнулся Северино, с трудом сдерживаясь, чтобы не полыхнуть в полную силу. — И я испанец, а не делавар. Лэл угрожающе оскалилась, как собака, показывая передние зубы, и издала что-то вроде рычания. Северино не отвел взгляда, встретив его и чуть прищурившись, давая понять, что ни капельки не сожалеет о содеянном. Рука капитанши дернулась, чтобы достать кортик и молниеносно оборвать жизнь Делавара, посмевшего с ней спорить, однако была мягко удержана незаметно появившимся за ее спиной Святошей. — Мы все равно хотели его снимать, — сказал он примирительным шепотом, глядя только на Лэл. — Плавать с трупом на рее — не самое лучшее знамение. Лэл выдохнула, остывая и опустила руку. Она опустила взгляд и кивнула священнику. Насколько заметил Северино, он был единственным, к мнению кого из команды свирепая негритянка хотя бы иногда прислушивалась — скорее всего из-за своей извращенной зацикленности на собственной версии христианской веры. Из поз пиратов, собравшихся вокруг, незримо ушла напряженность, они чуть расступились, и Северино даже показалось, что посветлело и стало легче дышать. Лэл несколько раз глубоко вздохнула, прикрыла глаза и провела ладонью по лбу, точно стирая невидимую испарину. Когда она вновь взглянула на Северино, ее взгляд был скорей усталым. — Исчезни, — сказала она холодно и спокойно. — Если я увижу тебя сегодня еще хоть раз, помяни мое слово, на этом рее будешь болтаться ты, — с этими словами она развернулась и скрылась в своей каюте. Команда, еще некоторое время постояв молчаливыми зрителями, наконец, поняла, что кровавой расправы не ожидается, и разошлась, занялась своим делом. Священник же, скользнув тревожным взглядом вокруг и убедившись, что никто на них не смотрит, с неожиданной силой схватил Северино за руку и оттащил на корму, за бочки, служившие отличным прикрытием. Тот ошалел от такого напора казавшегося раньше безразличным Святоши, и пришел в себя, только когда тот со всей силы приложил его спиной о бочки. Удар вернул Северино к действительности ничуть не хуже холодной воды в лицо. — Какого дьявола ты делаешь? Это было произнесено шепотом, однако одновременно это был и крик, а серые глаза священника полыхали настоящей яростью — эмоцией, которую Северино меньше всего ожидал увидеть на этом лице, вечно хранящим отстраненное выражение. — Ты что, хочешь, чтобы он тебя прирезала? — продолжал тот кричать шепотом, терзая Северино за грудки и с новой силой прикладывая о бочки. — Ты что вообще творишь, идиот?! — Тебе какое дело? — Северино довольно грубо оттолкнул священника — его кровь все еще бурлила от спора с Лэл, и хотелось разрушать. Уж конечно, худенький Святоша был не чета плохо рассчитывающему свою силу Северино, так что он отлетел к самому фальшборту. Делавар почувствовал укол совести, но, тем не менее, не извинился. — Если ты продолжишь в том же духе, долго не протянешь, — тяжело дыша, произнес Святоша. — А я не всегда буду рядом, чтобы спасти твою шкуру. Знаешь ли, даже моему влиянию есть границы. — Я не просил тебя спасать меня! — едва не в полный голос сказал Северино. Священник тут же подскочил и прикрыл его рот ладонью. — Тише ты, ну тише же, — в его голосе прорезались умоляющие нотки, отнюдь не вязавшиеся с недавней яростью. — Ну пожалуйста, не кричи ты так... От прикосновения по телу прошла волна мурашек. Северино глубоко вздохнул, успокаиваясь. Поняв, что он больше не будет буйствовать, священник отнял руку, и Делавару мгновенно захотелось податься за ней. — Прости... я вообще не это хотел сказать, — он опустил взгляд, осознавая, что вот прямо сейчас наворотил дел. Что вообще-то так со своими спасителями не разговаривают. — Я благодарен тебе, но я не понимаю, зачем... — Тш! — шикнул Святоша, вновь мягко прикрывая его губы. Другая его рука сунула в ладонь Северино маленькую книгу. Не сказав больше ничего, священник скрылся, оставив своего уже трижды должника в полном недоумении. Минуту спустя, наконец, перестав смотреть ему вслед, Северино опустил глаза и посмотрел на книжицу — библия. Ожидать чего-то другого было бы глупо. "Самое время заповеди поизучать, что уж и говорить", — ворчливо подумал Делавар. Он лениво пролистал страницы, все еще не понимая, зачем ему сейчас это чтиво, и вдруг наткнулся на аккуратно выведенные чернилами фразы, вписанные прямо между строк. Все его нутро сжалось от смысла того, что он прочитал, а недавнее приключение с трупом капитана "Золотой стрелы" тут же стерлось из памяти. Бережно спрятав книгу за пазуху, смутно осознавая, какие ужасы ждут их обоих, если Лэл или кто-то из команды увидит эти строки, Северино вышел из своего укрытия. Он прошелся ошалелым взглядом по палубе и поймал взгляд Святоши, стоящего ближе к носу. Может, зрение его и обмануло, но Северино показалось, что тот слегка улыбнулся, как бы извиняясь. Так в Делавару в первый раз попала книга, ставшая неотъемлемой частью его дальнейшей жизни.