Между строк

*** Сердце Северино екнуло, когда он услышал слова циркача и увидел отделенные страницы. — Что... — у него что-то перехватило в горле, мешая ему говорить внятно, поэтому это получилось каким-то жутким полушепотом-полухрипом. — Что ты сделал с ней?.. Капитан уставился на канатоходца в отчаянии. Дыхание остановилось, сердце пропускало удар за ударом. Ему казалось, что парень ударил его в грудь ножом — точно, прицельно, намеренно. Он в бессилии сжал кулаки, едва сдерживая крик. Этого просто не может быть, нет, нет, почему это происходит? Это всего лишь дурной сон... Северино чувствовал себя так, словно на его руках вновь и вновь, задыхаясь в собственной крови, мучительно умирал Фрэнк. И это в некотором смысле действительно было так — умирал последний его кусочек, последнее напоминание о нем... обложка, которой когда-то касались ласковые пальцы священника, страницы, которые когда-то были исписаны его заботливой рукой... — Зачем... зачем вы сделали это, сеньор? — Северино не присел рядом с Куэрдой, он буквально упал на траву, закрыв лицо руками и, конечно же, выдавая себя с головой. Все равно. Теперь уже все равно. Он плохо улавливал дальнейшие слова канатоходца, едва понимая, о чем тот говорит. Может, и лучше было бы, чтобы парень теперь сообщил "куда следует", может пусть бы его взяли под белы рученьки и отвели на плаху. Какая теперь разница? Северино шумно выдохнул и убрал руки от лица. Не глядя на Куэрду, он забрал жалкие три листа - все, что осталось от его души. — Хорошо, сеньор канатоходец. Вы выиграли. Я прочитаю вам все, что вы хотите слышать, - тихо сказал капитан. Его тон был похож на негнущийся брусок, и казалось, сами слова издают деревянный звук, падая на камни. Похоже, ему все же придется испить эту горькую чашу до дна. А что еще оставалось? Казалось, он целую вечность разворачивал листы, хрупкая просоленная бумага шелестела в онемевших пальцах душераздирающим громом. Он помедлил, прислушиваясь к тишине сада, стараясь выхватить хоть какие-то звуки из нее. Ни на какие чувства Северино уже был способен, поэтому после краткой паузы он начал: — "Я пишу это тебе, потому что не могу больше молчать. Это проклятое место, ты никогда не должен был попадать сюда. Ты не отсюда, ты другой, и это знание разрывает мое сердце каждый миг, когда я встречаюсь с тобой взглядом. Мы здесь все рабы, пленники, но не ты. Ты... свободный. Я читаю это в твоем взгляде, в твоих жестах. Запомни одно — никогда не забывай своего настоящего имени, что бы ни случилось. Я почти забыл свое, но твои глаза заставили меня вспомнить, кто я. Пожалуйста, смотри на меня. Смотри на меня еще и еще, мне кажется, если ты прекратишь смотреть на меня, я потеряю свою душу, я навсегда продам ее в рабство морской дьяволицы. Пожалуйста, не отводи взгляда, пожалуйста, спаси меня...". Дальше несколько его собственных строк были размыты, однако Северино и так знал, что в них говорилось, поэтому он, не останавливаясь, прочел дальше: — "Я бы никогда не попал сюда, если бы не ты. Почему ты вмешался, почему не дал дьяволице закончить то, что она начала? Ответь мне, зачем?", — и тут же убористый аккуратный ответ: — "У меня нет ответа на твой вопрос, кроме того, что я уже дал. Если бы она убила тебя, она бы каким-то образом убила и меня тоже — не телесно, но духовно. Я не знаю, пожалуйста, не спрашивай меня, я действительно не знаю! Я увидел тебя и понял, что... черт побери, ничего я не понимал! Ничего я не думал! Я не знаю, почему я сделал то, что сделал, пожалуйста, не спрашивай меня больше об этом, прошу тебя", — и тут же его строки: — "Прости... я вижу в твоих глазах невыплаканные слезы, и меньше всего я хочу, чтобы в этом море множились соленые капли — твои соленые капли... пожалуйста, не плачь. Твои глаза слишком красивы для слез. Серые, как хмурящееся небо, под которым скользит по волнам наша грешная колыбель. Я не хочу покидать этот мир до тех пор, пока вижу тебя и твои глаза. Когда ты смеешься, я вижу веселые огоньки в глубине твоих зрачков, и они напоминают мне о доме, о тепле материнских объятий. Говорил ли тебе кто-то, как ты прекрасен? Говорил ли про солнце в твоих волосах, про улыбку цвета заката и музыку твоего смеха? Я бы мог смотреть на тебя вечно". — "Пожалуйста, смотри, не отводи взгляда", — таков был ответ, — когда я встречаюсь с тобой взглядом, мне кажется, что самая большая в мире волна поднимает меня вверх, выше и выше, и я готов достать до неба. Я бы хотел прикоснуться тебя, держу пари, ты на ощупь словно сами небеса. Но что будет, если я однажды упаду? Мое сердце разобьется так, что никакой смолой не проклеишь..." — "А ты и не упадешь. Я тебе обещаю". Северино не распознал того момента, когда начал плакать сам. Не было ничего, что обычно предвещает слезы - ком в голе, жжение в глазах. Теплая влага небольшими потоками просто катилась и катилась по его щекам. Он понял, что происходит, только когда одна из капель угодила ровно на листочек, добавляя ему горечи. Порывисто вздохнув, капитан спрятал листы за пазуху и уставился в подступающий вечер. Он совершенно забыл, что не один. *** Эротичное развлечение с львиной долей смущения и похоти закончилось сразу, как только Коста увидел, как изменился в лице капитан. Флав не ожидал, что его мелкий шантаж обернётся такой горькой болью. Коста готов был сквозь землю провалиться, но язык не поворачивался останавливать. Впору было подняться и бежать, бежать подальше от этого места от этого человека, потому что канатоходец словно захлёбывался, попав в глубокое озеро. От сомнений не осталось и следа — книга капитана. Слёзы. Тихие, от этого ещё более горькие, привели Куэрду в окончательный ступор. Слова, прочтённые начальником городской стражи, эхом прокатывались внутри, не оставляли шанса на оправдание. То ли старый Пиро что перепутал, то ли перевёл не точно, то ли добавил красок, но то, что читал капитан, совершенно не походило на то, что озвучил старик. Скорее всего, Мариньё по-своему интерпретировал текст и вольно пересказал, добавив своего отношения, но и это не оправдывало Косту. В тишине сада, когда затих голос Мойи, Флав боялся вздохнуть. Птицы перелетали с ветку на ветку, готовясь устоится на ночлег, ветер ласково облизывал кроны деревьев и дарил разгорячённой земле долгожданную прохладу вечера, солнце окрасилось румянцем и стелило свои алые лучи по крыше собора, а Коста видел лишь солёную каплю, расползающуюся по старым чернилам. — Я отдам вам книгу, — выдавил из себя канатоходец. — Простите. Получилось очень тихо в отличие от бравады, произнесённой до этого. Куэрда не знал, слышал ли его капитан и боялся дотронуться до него, как будто бы случись это, и мужчина рассыплется, как песчаная фигура. Флавио встал и собрался уходить, как где-то справа раздался звонкий мальчишеский голос. Ящерка, узнал канатоходец, и тут же на открытое пространство, тяжело дыша, выкатился Лучи. — Флав! Флав! — лицо воришки раскраснелось, по вискам катились капли пота. — Флав! — мальчишка в волнении всегда называл канатоходца по имени. — Он забрал твою сумку! Коста похолодел. — Какую сумку? Кто забрал? Лучи запрыгал рядом с канатоходцем, совершенно не обращая внимания на капитана. — Мы с Игло кидали в него камнями, чтобы он отпустил, но он забрал, забрал сумку с пряжкой он не отпустил, Флав! Мы не виноваты, не виноваты! Лицо канатоходца пошло красными пятнами. Куэрда поймал мальца за грязную рубаху и так тряхнул, что тот звонко клацнул зубами, а ноги его на миг оторвались от земли и гибкими верёвочками чиркнули по травинкам. — Кто забрал Лучи!? Как?! Коста всегда был аккуратен с вещами и терпеть не мог, когда кто-то брал их. Но сейчас вопрос не стоял зачем, почему, как, Флавио главное было знать — кто?! — Кто забрал!? — Птица, — выпалил мальчик и уставился, почти не моргая, на канатоходца. — Какая птица? Куэрда почувствовал себя героем какого-то странного спектакля. Возможно, он спал и всё, что происходит ему сниться. Флав сжал плечи Лучи. — Какая птица, Ящерица? Мальчишка скривился и попытался вынырнуть из цепкой схватки канатоходца. — Это не я. Это Игло придумал. Он сказал, что для взятия крепости нужен вал побольше. Я говорил ему, что у тебя ничего брать нельзя, но Иглу сильнее, он меня заставил. Он сказал, что мы аккуратно и что ты не узнаешь, и он сам принёс её. Я только подтащил два ящика для обороны башни, а вал… это он положил её на самый верх вала. Я не хотел, я говорил… Флав тряхнул мальчишку снова. — Какая птица!? — рявкнул он. Лучи икнул и шмыгнул носом. — Ка-кажется орёл. Коста нахмурился, пытаясь сообразить хотя бы что-нибудь. Как сумка вообще попала из шатра на улицу? И почему какая-то птица покусилась на поклажу? Где теперь искать её? Коста выглядел таким растерянным, что Ящерка, подсуетившись, разжал аккуратно пальцы канатоходца и, выскользнув, отошёл на полшага. — Я бежал за ней, Флав, — мальчишка переступил с ноги на ногу. — Я думал, что она отцепиться и упадёт, — он заглядывал в лицо. — И она упала, Флав. Но я… я не могу достать… высоко. — Где? — Куэрда с надеждой посмотрел на мальчишку. — Она застряла… — Лучи скорбно свёл брови. — Застряла на крыше… башни ратуши. Башня городской ратуши была чуть ниже Кафедрального собора. Высокая готическая крыша представляла собой почти гладкий конус, покрытие которого от времени кое-где пошло как будто бы заусенцами. Крышу давно не ремонтировали, слишком высоко и затратно. Значит там, на одной из зазубрин, покоилось «сокровище» Косты. И не только его. Флав обернулся в сторону капитана. — Книга в сумке… Теперь канатоходец оказался в одной с капитаном лодке, если можно было так сказать. Принадлежность сумки легко установить, а вот принадлежность книги внутри неё можно было отнести к кому угодно. Красные пятна на скулах Косты сменила мертвенная бледность, канатоходцы, не смотря на свою популярность среди населения, были не слишком в чести у церкви. — Я её достану… — покусав губу и прикидывая, что для этого нужно, не совсем уверенно пообещал Флав. — Достану, только мне нужна ваша помощь — арбалетчик с тяжелым арбалетом, способный более чем хорошо стрелять и разрешение на цирковой номер, с использованием городской ратуши… Он сжал губы, выжидательно смотря на капитана. Во взгляде тщательно прятал неуверенность и надежду. — Поможете? *** Северино ушел в свои мысли, в свои воспоминания, перестав обращать внимание на что бы то ни было. Он часто слышал выражение, что "время лечит", но, по-видимому, оно все-таки не являлось неким беспристрастным лекарем, желающим помогать от души, всем и сразу. Время скорей представлялось капитану переборчивой капризной девицей, по каким-то невероятным причинам выбирающей на излечение одних, и оставляющей умирать других. Нет, Северино был вполне себе жив, вот только пятнадцать лет не стерли его чувств ни на йоту. И всякий раз, как он начинал перечитывать знакомые строки, он слышал соленый ветер и чувствовал убаюкивающие волны. Именно поэтому он редко доставал книгу на людях — слишком велик шанс полностью погрузиться в свое прошлое и перестать адекватно воспринимать реальность. Однако, услышав звонкий мальчишеский голос, капитан дернулся. Он поднялся на ноги — чужое присутствие заставило его собраться. Северино весь напружинился и напрягся, его тело перешло в режим повышенного внимания — он отчетливо слышал и понимал каждое слово из диалога Флава (по-видимому, так канатоходца звали по-настоящему) и Лучи. Недавние эмоции оказались забыты в один момент. Ну, то есть, не забыты, конечно же, а всего лишь оставлены "на потом", как это обычно и бывало — на тот момент, когда можно будет безопасно их пережить, когда рядом не будет лишних наблюдателей. Сейчас на чувства не было времени, сейчас нужно было действовать. Ситуация складывалась более чем интересная, даже в самом странном сне Северино не мог бы представить себе такого поворота. Книга в сумке, сумка на крыше, крыша на башне, а башня, как водится, высоко... Капитан кивнул канатоходцу: — Идемте, — он быстрым шагом направился к выходу из сада в сторону кордегардии. Если Куэрде понадобится арбалет, его можно взять только в оружейке. Мальчишка проводил их взглядом. Северино сразу взял энергичный темп — время сейчас играло ключевую роль. Некоторое время они шли молча, затем капитан обернулся на своего недавнего шантажиста — а ныне соратника, пусть и поневоле. — Каков ваш план? Расскажите мне подробно, — коротко сказал он, и только тут понял, что на его лице все еще блестят слезы. Чувствуя себя ужасно неловко, он отвернулся и быстро вытер глаза, надеясь, что Куэрда ничего не заметил. Надежда, конечно, была слабой, учитывая все, что произошло. Мало того, что теперь циркач знает его самую главную тайну, мало того, что он знает, как именно они разговаривали с Фрэнком — как будто этого может быть мало! — он знает, что он, Севэро, не такой уж и каменный, как про него говорят. Чувства всегда казались Северино чем-то постыдным — скорей всего, в нем говорили годы дрессировки на корабле морской дьяволицы Лэл. Он все еще помнил, как это было сложно — заставлять себя не смотреть на Фрэнка ласково, не улыбаться ему, и, уж конечно, не касаться его, если кто-то мог их увидеть. Долгими изматывающими тренировками он заставил себя быть сдержанным, и это умение просочилось в его дальнейшую жизнь. Северино старался больше не встречаться взглядом с канатоходцем, чувствуя, что к щекам прилила кровь. Он и злился, и сердился, стыдился своей недавней слабости — и все это сразу. «Спасибо, бабуля, кем бы ты ни была», — в который раз возблагодарил он свои американские корни за красноватый цвет лица, маскирующий эмоции и не раз выручавший его и раньше. *** Флавио боялся, очень боялся, что начальник городской стражи откажет в помощи. Это как кара небесная. Тут же нашла провинившегося и из победителя сделала его побеждённым, поставив перед бывшим пленником на колени. Вероятность того, что капитан решит отомстить, была. Коста не знал, насколько она может превысить желание получить книгу, но опасения, что сеньор Мойя пожертвует своей библией ради сладкого чувства мести оставалась. И те несколько секунд, когда капитан принимал решение, были для Куэрды невыносимо долгими. И вот, долгожданный кивок. Начальник городской стражи сразу как то подобрался, и без промедления начал действовать. — Жди меня у шатра, — буркнул Коста мальчишке, — и молчок, понял? Лучи кивнул, провожая взглядом пару мужчин, направившихся к выходу. Потом сорвался с места и побежал к лагерю циркачей. Видно было, что капитан привык держать всё под контролем и был уверен, что каждое его распоряжения выполняется неукоснительно. Флав шёл за ним, обдумывая зыбкий план, когда Мойя вдруг остановился и потребовал поставить его в известность относительно дальнейших действий. Куэрда не был уверен, что всё выгорит. План был шит белыми нитками, но времени «вышивать крестиком» не было. — Значит так, — начал канатоходец, подходя поближе и собираясь с мыслями, — на башню ратуши можно попасть двумя способами. Первый: обосновать своё желание достичь крыши какой-либо веской причиной. «Там моя сумка» явно не подойдёт, а только привлечёт лишнее внимание. Второй: цирковой номер во славу… - здесь Куэрда запнулся, стараясь придумать в чью славу можно так рискнуть жизнью, и не подобрав ничего подходящего, продолжил: — Города, например. Для этого, думаю, нужно разрешение бургомистра. Флав обернулся в ту сторону, где над особняками высилась крыша ратуши, несколько минут посмотрел на то, как заходящее солнце цепляется своим краем за шпиль. Сумки отсюда видно не было, и Коста даже усомнился, что она до сих пор там. Возможно, она зацепилась с другой стороны. Это было хорошо, потому что со двора легче вынести что-то незаметно. — С края крыши ратуши, а возможно с крыши соседнего здания, это будет зависеть от угла наклона, можно протянуть канат, зацепив его за шпиль. Для этого нужен искусный арбалетчик. От его искусства стрельбы зависит успех номера. Куэрда не стал упоминать, что от этого зависит не столько номер, сколько его жизнь. — Я пройду по канату до шпиля. Шестом столкну до нижнего яруса башни сумку. Пока все будут глазеть, Лучи подхватит и вынесет. Коста внимательно посмотрел на капитана, словно оценивая, какое впечатление произвёл на него план и готов ли он действовать согласно ему. — От вас мне нужен арбалетчик и разрешение. Остальное я беру на себя. Как только сумка вернётся ко мне, книга вернётся к вам. О риске того, что он может сломать себе шею, и тогда уже сумка не будет иметь для него никакого значения, Флав предпочёл не думать. «Прогулка» по наклонному канату — самый сложный трюк, и Коста на представлениях никогда не показывал такое, хотя во время репетиций он тренировал этот навык. Но одно дело гулять «под куполом цирка», пусть это пять-семь метром, а другое пройти над крышами города. Но сомневаться в себе было нельзя. Никак нельзя. — На подготовку у нас есть время до завтра, — Флав ещё раз обернулся на заходящее солнце, — если с разрешением выгорит, то сумка будет у нас. *** — Вы убьетесь, — ответил Северино, выслушав безумный план. Это было сказано не вопросительно, не восклицательно, а просто как спокойная констатация факта, и оттого фраза получилась жутковатой. Он в красках вообразил себе, как Куэрда пойдет по наклонному канату. Да не просто какому-то «слегка» наклонному — там получится полноценный угол, разница в высоте ратуши и окрестных здания была приличная. Видение, как бы он его ни крутил, заканчивалось переломанным телом в луже крови. Конечно, капитан имел счастье наблюдать мастерство этого юноши во всей красе — он владел своим телом не хорошо, но восхитительно. Но если у Северино еще осталась хоть капля пространственного мышления — этого недостаточно. Однако другого плана у капитана не было. Он отчаянно пытался сообразить какую-нибудь альтернативу — хоть какую! Этот парень еще слишком молодой, чтобы так глупо умирать — пусть от этого даже и зависит драгоценная библия Северино, пусть даже пару минут назад он готов был убить канатоходца за шантаж и варварское обращение с книгой. С другой стороны, если книгу найдет кто-то посторонний — несдобровать будет обоим. Сумку быстренько соотнесут с циркачом, ну а приметный почерк начальника стражи при доле везения установить тоже будет несложно — все-таки, он официальное лицо, не раз письменно обращавшийся к власть имущим. Так есть ли у них выбор? Тем временем они достигли кордегардии. Северино быстро и привычно открыл дверь своего кабинета ключом и принялся шариться в полутьме на своем рабочем столе. — Где же, где же, где же... — бормотал он, перерывая бумаги. — Бургомистр в отъезде, — пояснил он, не поворачиваясь к Куэрде. — Поэтому разрешение получить до завтра никак не удастся. Но у меня был готовый образец с печатью. Капитан Мойя имел славу весьма честного и порядочного человека, именно поэтому однажды в процессе очередной бумажной работы бургомистром "задним числом" был подписан пустой лист («Ой, пишите там сами, что вам надо, у меня много дел»), который позже предполагалось заполнить ординарцу капитана под его диктовку — ну вроде как никто не ждал подвоха от Северино. В конечном итоге вся волокита оказалась напрасной, а бланк с печатью и подписью остался, припрятанный капитаном до лучших времен. Вот только Северино чувствовал мерзкий холодок в груди — он не мог найти чертов бланк. И чем больше он копошился, тем меньше по его личной интуитивной шкале у него оставалось шансов на удачу. — Мы не можем ждать, — наконец, тряхнул головой капитан. — Нам придется действовать сегодня, когда совсем стемнеет. Я зацеплю веревку, вам придется взбираться по ней до самого верха, чтобы достать сумку. В этот момент дверь кабинета открылась, и вошел не кто иной, как Андрес. — Капитан, как хорошо, что вы еще здесь, я хотел уточнить... — начал он, как вдруг заметил канатоходца. Он хитро улыбнулся, подмигнув парню и сказал: — О! Ну я... лучше тогда попозже зайду, не буду вам мешать. — Ну-ка стой! — гневно рыкнул капитан. На ум его моментально пришла идея, заслоняя собой ярость на идиота-солдата, все понимающего не так. — Ты-то мне и нужен. Ты и Энрике — вы ведь сегодня в ночном патруле? Ваша задача — как стемнеет, встать по обе стороны от здания ратуши и не подпускать близко никого. Никого, слышишь? Объясняйте, чем хотите, хоть "персональным распоряжением капитана". — Э... — протянул Андрес. — А могу я узнать, зачем... — Нет, — отрезал Северино. — Не можешь. Свободен. Стражник вышел, подчиняясь приказу. Капитан взглянул на Куэрду. — Я хорошо стреляю из арбалета. Я смогу выстрелить так, чтобы веревка зацепилась за крышу. Но я должен вас предупредить — ни одна стрела, тем более пущенная в такую ветхую крышу, не будет держаться хорошо. И у вас все еще есть шанс убиться, имейте это в виду. *** Одна голова хорошо, а две лучше. В этом Коста убедился сразу же, как только озвучил план. Нет, Флав не рассчитывал на то, что бывший шантажируемый озаботится его жизнью, скорее всего, капитан понимал, что если Куэрда не достанет сумку, то никто не достанет. Проще конечно, полезть самому, но начальник городской стражи не подходил по весу и комплекции для такой крыши. И привлекать всё новых и новых лиц к своей тайне явно не собирался. И так уже как минимум трое знали о чудесной книге. Канатоходец не стал перечить, просто молча принял озвученные условия. Всё-таки полномочий у капитана было в разы больше чем у циркача, и Флав положился на его благоразумие и смекалку. Впрочем, разговор о благоразумии не шёл. То, что предлагал сеньор Мойя, тоже не слишком отличалось логикой. Варианты концовки явно совпадали — «вы убьётесь». Пока капитан шарил по столу, канатоходец прикидывал шансы избежать такого конца. Коста не понаслышке знал, что, как правило, карьера каждого канатоходца заканчивалась вместе с его жизнью. По крайней мере, в этом цирке произошло именно так. Флав занял освободившееся место и старался как можно меньше думать о таком, взращивая в себе уверенность, но и не игнорируя здравый смысл. Куэрда всегда тщательно просчитывал трюки и если риск неудачи превосходил успех более чем на половину, старался не использовать его в представлении. Но в этом случае канатоходец не собирался отступать, хотя процент превышал все его допустимые нормы. — У меня есть… — начал было Коста, но в это время их прервали. Взгляд и улыбка, которую кинул на него вошедший, вызвали у Косты неприятные ощущения. Флав, посмотрел на капитана, с удивлением отмечая, что может быть начальник стражи не так уж и безгрешен, просто держит в строгости подчинённых, не позволяя им выносить сор из избы. А потом мысли потекли по проторенному пути, возвращаясь к злополучной библии. «А не капеллан ли при отделении городских стражников капитанский любовник?». Куэрда мотнул головой, прогоняя навязчивое. Канатоходец дождался, когда подчинённый покинет кабинет и продолжил, выслушав очередное упоминание о радужной перспективе своего конца: — У меня есть крюк. Я пользуюсь им для закрепления каната на определённой поверхности. Если привязать его к болту арбалета и зацепить за шпиль, то мои шансы достичь желаемого и спуститься вниз в разы вырастают. Флав ещё раз взглянул внимательно на капитана. Может быть, перспектива благополучного спуска циркача, как раз не входила в его задачу? Всё таки в этом случае знающих о его тайне станет на одного меньше. — Мне нужно вернуться в цирк, переодеться и взять оборудование, которое может пригодиться. Коста отступил на пару шагов назад, не зная, отпустит ли его начальник городской стражи или намеренно задержит здесь до наступления темноты. — Луна нам в помощь, сеньор Мойя… Хотя, отлично понимал, что она же и их противник, но забираться на ветхую крышу в полнейшей темноте, а Куэрда был уверен, что капитан не потащит с собой факелов, очень опасно. *** Северино кивнул вслед уходящему канатоходцу, чего тот, конечно же, не увидел. Он хотел еще что-то сказать, но забыл, что именно. До темноты оставалось еще некоторое время, которое капитан посвятил безуспешным уже поискам подписанной бургомистром бумаги — и все это почему-то в полутьме. Затем он все же зажег свечу и быстро сходил в оружейку, чтобы подобрать арбалет получше. Северино осмотрел все, что имелось в арсенале, взвесил в руках несколько моделей, придирчиво выбирая самый подходящий для такой ситуации. «Эта затея — сплошное безумство», — вертелась в голове навязчивая мысль. Он все не мог отделаться от образа сорвавшегося с приличной высоты Куэрды. Как человек, повидавший смерть и едва ли не пожавший ей однажды руку, капитан знал, что жизнь — это самое дорогое, что есть у человека, и ни одна книга, будь она хоть сто раз важная, не может стоить этого. С другой стороны образ циркача, пытаемого «Святой Инквизицией» был куда более неприятным. Оставшееся время Северино провел в нервном ожидании, вертя между пальцев арбалетный болт — неискоренимая привычка, пережившая с ним все его пиратское прошлое. Если рядом был более-менее мелкий предмет — монета, небольшое лезвие или, как вот сейчас, болт — он начинал бессознательно крутить его в руках, даже не осознавая, что делает. Наконец, окончательно стемнело. Ночь выдалась облачной и, к ужасу капитана, ветреной. Низкие тучи неслись быстро, гонимые свежим бризом. Луна, на которую уповал и Флав, и он, будто нехотя вскарабкалась на небосклон, недовольно взирая на город, однако ее было видно лишь иногда — в рваные прорехи облаков. «Могло быть хуже», — убеждал себя Северино, направляясь к ратуше. Просто потому, что он точно знал — это только лучше может быть некуда, а вот хуже всегда есть куда. Чем ближе он подходил, тем больше его одолевали сомнения. Идиотский план, просто кретинский... зачем они вообще это делают? А если кто-нибудь увидит? Почему мальчишке нужна была непременно сумка Куэрды? Зачем циркач вообще положил книгу в эту сумку? Да, прежде всего, зачем было ее красть, ну что в ней может быть такого интересного? От этих мыслей Северино злился, стараясь таким образом замаскировать свое волнение. И за что он волновался больше — неизвестно, за библию или за жизнь циркача, которому предстоит ею хорошо так рискнуть. Придерживая тяжелый арбалет на плече, капитан вгляделся в ночь, пытаясь высмотреть худощавый силуэт и отчего-то надеясь, что парень вообще не придет. *** — Ну, что, Флав, что? Первым, кого Куэрда увидел, после того, как быстрым шагом, а кое-где и бегом пробрался к лагерю циркачей, так это был Лучи, резво выпрыгнувший из-за вольера с обезьяной. Ящерка сам был похож на маленькую юркую обезьянку. Взгляд мальчишки бегал по лицу канатоходца с вопросительной надеждой действий. — Что? — ответил повторяющимся вопросом на вопрос Куэдра и, цепко ухватив Лучи за плечо, присел перед ним на корточки, чтобы взгляд оказался вровень. — Не болтай, — Флав улыбнулся уголками губ и погрозил мальчишке указательным пальцем. — Старый Пиро не любит болтунов. Да и тебе самому не нужна такая слава, правда? Ящерка рьяно закивал головой, обозначая действием, что понял. Во втором пацанёнке канатоходец был уверен. Игло — сын факира, он не понаслышке знал, как наказывают тех, кто смеет брать чужие вещи, пусть даже для игры. Личные вещи, а в особенности трюковой инвентарь каждого циркача — священны, потому что только от этого зависит успех или провал номера, а иногда и жизнь самого циркача. С Игло Коста решил поговорить после, если это «после» у него будет. — А теперь беги, — Куэрда легко поддал Ящерку ладонью по заднице, — тётка, наверное, уже заждалась. Мальчишка звонко рассмеялся и попятился, Флав приставил палец к губам и пошипел вслед. Разобравшись с лишними глазами и ушами, канатоходец прошёл к себе, чётко выстраивая в голове план дальнейших действий. Куэрда подобрал себе лёгкий тёмный плащ и, скрутив, положил в заплечную небольшую сумку. Туда же легли тонкие короткие сапоги, шитые на заказ, которые он надевал для того, чтобы ноги не скользили во время номера. Развернув и разложив на плотной материи инструменты для натягивания каната, Коста тщательно просмотрел их и выбрал подходящий, тонкий кованый крюк, который легко было прикрепить к болту, привязав предварительно на вделанное в него кольцо канат или верёвку, моток которой он бросил сверху всего этого великолепия. Куэрда нервничал, поэтому кусок, несмотря на то, что канатоходец решил поужинать, не лез в горло. Флав, идя по улицам, обеспокоенно смотрел на небо, которое казалось, будто издевается, то выпуская, словно подмигивая ему, из объятий серых туч серебряную луну, то пряча её в свинцовых лапах. Капитана канатоходец увидел, как только вынырнул на площадь из переулка. По открытому пространству гулял ветер, играя с оставшимся после дневной торговли, разнообразным мусором. Коста махнул рукой, привлекая внимание, и быстро подошёл. — Ночи, сеньор Мойя, — он снова взглянул на небо, — надеюсь, оно не расплачется, — Куэрда, перевёл взгляд на крышу городской ратуши. — Сумка моя не выдержит сильного ливня, промокнет, а значит, и ваша книга тоже, — он снял с плеча сумку и протянул начальнику городской стражи. — Надо бы поторопиться. Флавио старался держать выражение лица непроницаемым, чтобы не показать своё волнение и накатывающий страх. Ведь, по сути, он сам виноват, что оказался в такой ситуации. Самому и расхлёбывать. *** «Уж лучше ливень, чем ветер», — подумалось капитану. Однако он промолчал. Выдержка канатоходца была достойна настоящей зависти — он выглядел потрясающе спокойно. И нервировать его лишний Северино бы не хотелось. Сам он точно так же старался вести себя твердо и решительно. Капитан быстро закрепил хитрую конструкцию из веревки, крюка и болта — уж что-что, а узлы он вязать научился отлично. Затем зарядил арбалет и, отойдя на несколько шагов, начал примеривать лучшее место и лучшую позицию для выстрела. Первый выстрел получился неудачным. Капитан попал (что было само по себе удивительно в такую всячески не желающую им помогать ночь), однако, прежде чем допустить циркача до веревки, Северино дернул ее разок. Такой простецкий "крэш-тест" показал полную негодность, пришлось стрелять снова. Со второго раза получилось лучше, по крайней мере, веревка с крюком после дерганья не осталась в его руках. Капитан воровато огляделся — примыкающие улицы были пустынны. Конечно, стражники знали свое дело, и все же, следуя своему параноидальному характеру, Северино предпочитал перепроверить все еще раз (а лучше пару-тройку, чтоб уж точно). — Готово, — возвестил он, отчаянно пытаясь придумать, как бы сделать затею более безопасной. На ум пришла одна идея. Он подошел к Куэрде ближе. Как обычно, чувствуя перед любым телесным контактом некоторую неловкость, он легко приподнял канатоходца, оценивая его вес. — Вы очень легкий, — заключил он, как бы оправдываясь за такое вторжение в личное пространство. — Главное - заберитесь туда. На это моего выстрела должно хватить. Уж как вас снять — дело десятое, на крайний случай спрыгните, я легко вас поймаю. Капитан бы с удовольствием добавил что-то вроде «с богом», если бы верил в него. Но с тех пор, как он убедился в отсутствии любых высших сил, он предпочитал не сорить словами направо и налево, концентрируясь не на них, а на предстоящей сложной задаче. *** Флав отдал инициативу в чужие руки, не потому что не доверял себе, а потому что всё ещё чувствовал дискомфорт вины перед капитаном. Не будь этого обстоятельства, канатоходец предпочёл бы закрепить верёвку на болте сам. Первая провальная попытка застопорить верёвку на крыше, вызвала нервный смешок. Последующая, более удачная, сонм мурашек по пояснице, которые неожиданным образом прогнал сам Мойя, ухватив за талию и приподнимая над землёй. Подобное поведение привело к мимолётной потери речи, и поэтому инструкция по спуску осталась без ответа. А сказать хотелось многое, особенно про десятое дело. Коста лишь отошёл на полшага, окидывая фигуру капитана скептическим взглядом, а потом, переводя такой же взгляд туда, где в сторону бархатно-тёмного неба уходила верёвка. Канатоходец покачал головой, сел прямо на мощёную площадь, переобуваясь и натягивая перчатки из тонкой кожи. — Вы, главное, сумку поймайте, так, чтобы из неё ничего не разлетелось, — Куэрда поднялся с камней и, сняв плащ, вручил его начальнику городской стражи, оставаясь в простых штанах и рубашке. Подойдя к стене, он цепко ухватился за верёвку, предварительно тоже подёргав. Интересно, полез бы он за сумкой, если бы в ней не таилась опасность? Скорее всего, нет. Возможно, поставил бы Лучи дежурить под ратушей и дожидаться, когда ветром, дождём или ещё какой божьей прихотью её снесло бы с крыши вниз. Легко оттолкнувшись от земли Флав, перебирая руками по верёвке и ногами, по стене, упираясь в каждый мелкий уступ, который он мог нащупать в ночной тьме, медленно полез наверх. Страха не было, никогда не было когда снизу вверх, может быть так заложено с рождения в человеке, чтобы стремиться ввысь? Коста делал небольшие остановки там, где мог ослабить давление на верёвку, зацепившись пальцами за выемку в стене или пролёт узкого окна. Он примерно знал, где находилась в последний раз сумка, но в ночном сумраке крыша башни ратуши казалась ещё длиннее и круче. Перед тем как начать двигаться по ней, канатоходец ощупал старую черепицу в тех местах, до которых смог дотянуться. Некоторые части оставляли в руках мелкое крошево. Куэрда глянул вниз, на замершего у ратуши капитана. Глянул, словно желая получить порцию ободряющих аплодисментов перед опасным трюком. Естественно, хлопков в ладоши он не дождался. Пальцы устали, но долго стоять на месте было невозможно. Куэрда подождал, когда в прорезь, теперь уже почти сплошным потоком плывущих по небу облаков, мимолётно выглянул лик луны и осветил его стремления, и ещё медленней двинулся по хлипкой черепице, осыпая мелкое крошево вниз, на капитанскую голову. Ноги несколько раз соскальзывали, и сердце ухало прямо в пятки, холодным и крохотным камнем, умудряясь при этом как-то делиться напополам, по половинке в каждую, и оставаться одновременно целым. В эти моменты верёвка рывком натягивалась, и канатоходец непроизвольно шептал «Отче наш». Но ангел хранитель добросовестно работал, заставляя ноги снова обретать опору. Добравшись до сумки, Коста осторожно дотянулся и подцепил её кончиками пальцев. Пришлось несколько раз достаточно сильно дёрнуть, прежде чем она показалась в цепких пальцах. Не надеясь на то, что болт выдержит дополнительный груз, канатоходец поискал взглядом сеньора Мойю. Тёмные тени пятнами бродили у подножья ратуши и не давали чёткой картины, а подать знак голосом или жестом Флавио не решился. Поэтому он наугад бросил сумку вниз, протянув руку в сторону насколько хватило и отпустив без замаха. Кажется, он попал точно в цель, потому что звук от падения сумки был не совсем ожидаемый. Теперь предстояло так же медленно и печально спускаться вниз, надеясь лишь на то, что капитан не злопамятен и не придумал какую-либо каверзу, как то пламенная встреча циркача внизу с представителями стражи с последующей сдачей нарушителя спокойствия Севильи. Быстрый способ здесь не подходил, как и предложенный начальником городской стражи. Несмотря, на свой лёгкий вес, Флав был уверен, что с такой высоты его не удержит даже Гекко — цирковой силач. Ветер, тем не менее, усиливался. Погода менялась, нагоняя к утру долгожданный дождь. Коста старался не спешить, хотя ни одной мысли кроме как «быстрее оказаться внизу» не возникало в голове. Примерно на полпути верёвка коротко просела. Это болт вылетел из цепкого захвата и грозил в любой момент слететь совсем. Куэрда охнул, вцепляясь и перенося собственный вес на тонкий бортик, соединяющий архитектурным элементом два окна. Канатоходец переждал, пока сердце успокоится, а дыхание придёт в норму. Прежде чем вновь довериться верёвке, потянул и затем дёрнул, слушая, как мимо плеча за спиной пролетел злополучный болт, потянув за собой спасительную верёвку, и звякнул о камни где-то на площади. Коста прижался всем телом к стене ратуши. Стоя на высоте второго этажа, канатоходец прикинул, что должен найти способ спуститься хотя бы на ещё один. Искать на ощупь выступы в стене, не имея никакой страховки, было очень рискованно. Флав осторожно повернул голову в другую сторону и заметил неподалёку большое раскидистое дерево, некоторые ветки которого почти касались стены ратуши. Осторожно цепляясь и нащупывая под ногами тонкий выступ, молясь, чтобы изыски архитектуры не кончились до того, как он поравняется с деревом, Куэрда продвинулся вправо. Ветер крепчал и налетал порывами, играя с канатоходцем и заставляя вопреки желанию не торопиться и плотнее прижиматься, царапая скулу о каменную кладку. Пальцы безумно устали, голени от напряжения стали, как те же камни, бёдра начинали мелко подрагивать, а лопатки ныли так, будто на этом месте должны были прорезаться крылья, когда канатоходец, наконец, остановился напротив спасительного дерева. Концы самых близких к зданию веток не доставали до него, оставляя между стеной и зелёной листвой расстояние примерно в полруки. Куэрда собрал последние силы, извернулся, как кот и, оттолкнувшись всем, что было, прыгнул, заставляя себя не отворачиваться и не закрывать глаз, рискуя напороться на ветки, но предпочитая видеть, за что зацепиться. Сделать это сразу не удалось. Пальцы сорвались и несколько сучков больно прошили, вспарывая ткань рубахи и царапая кожу правого бока, прежде чем Флавио смог остановить падение. Чертыхаясь и морщась от ноющей боли в боку Коста спустился, неуклюже ухнув в конце к корням с последней ветки. В общем, как не старался быть тихим, а наделал шороху. — Поймали? — спросил первым делом, как только сконцентрировался на фигуре капитана. *** «Ну конечно я поймаю, — подумал капитан даже с некоторым возмущением, — у меня, пока вроде руки не дырявые». Возмущался он недолго — в тот же миг всего его заполнили волнение и страх. Куэрда взобрался по веревке с какой-то невероятной, осторожной, но в то же время стремительной грацией — Северино даже на кораблях никогда не видел подобного, хотя уж казалось бы, моряки — самый ловкий народ. Взбираться по вантам они учатся в первые два дня плавания (примерно тогда, когда отходят от морской болезни), и волей-неволей оттачивают свои умения каждый день. Канатоходец был пропитан ловкостью, как свежеиспеченный корж — сладким кондитерским коньяком, она чувствовалась в каждом его движении. Ночь скрадывала все острые углы, и в неверном свете движения циркача казались неспешными танцами языков пламени. В голову Северино пришла совершенно неподходящая к ситуации мысль — он сам ведь и не догадывается, даже не представляет себе, как выглядит со стороны. Капитан поймал себя на том, что любуется профессионализмом канатоходца. Он тряхнул головой, вспоминая, что тут вообще-то не цирк — происходящее скорей тянуло на приключенческий роман, и капитан изо всех сил желал благополучного финала этой истории. Куэрда скинул сумку вниз. По подсчетам Северино успело пройти несколько лет, прежде чем сумка, крутясь, достигла... земли? Его рук? Дерева. Дерева, черт побери. Одновременно с тем, что капитан, казалось, успел прожить пару-тройку жизней, только наблюдая за полетом предмета гардероба, ценного своим содержанием, как-то так получилось, что это произошло катастрофически быстро. Северино мог бы поспорить, что кончики его пальцев почувствовали ремешок злополучной сумки — и в следующий миг она ударилась о сук дерева и раскрылась. Белоснежные листы бумаги подбитыми птицами планировали вниз, кружась не хуже чаек над заливом. Сердце ушло в пятки — капитану казалось, что это не книга, что это он лежит на мостовой, распотрошенный, разбитый, разорванный, растерзанный... Что это не страницы библии перепутались друг с другом — это его жизнь была перетасована, как колода карт. В первый момент он снова, как и в саду несколько часов назад, забыл, что не один, начав лихорадочно собирать листы. Лишь через минуту он быстро проверил, каково там Куэрде. Луна, вышедшая из-за облаков, посеребрила дохлой бесполезной змеей лежащую на земле веревку и канатоходца, прижавшегося к стене здания, едва держащегося на узком уступе. — Черти... — прошептал Северино, как завороженный следя за осторожными и медленными движениями циркача -—тот пытался добраться до веток дерева. В принципе, капитану бы ничего не стоило поймать парня. Да и со второго этажа прыгнуть — не смертельно, вот только есть реальный шанс, что кто-то из них в процессе переломает ноги или руки, и, естественно, останется потом без них, если не случится чудо и кости не срастутся правильно. Для обоих подобное означало неминуемый конец карьеры, а значит, и обеспеченной жизни — это уж точно. Капитан так и стоял: глядя вверх и подсознательно восхищаясь выдержкой Куэрды, даже в такой момент сохраняющего благоразумие и свою какую-то дикую, почти животную грацию, с мятыми листами в руках, окруженный еще примерно таким же количеством страниц, лежащих вокруг, словно перья какой-то сказочной птицы. «А руки все-таки дырявые», — отчитал он себя, что было делом вполне себе обычным после любой ошибки, неважно, своей или нет. — Почти, — ответил Северино, когда канатоходец оказался на земле. Только сейчас он заметил, что, похоже, все это время не дышал, а если и дышал, то как-то мелко и не по-настоящему — воздух резко кончился в легких. Жадно и порывисто вздохнув, он огляделся — шуму они наделали будь здоров, и он бы не удивился, если б на улице появился какой-нибудь проклятый житель, страдающий бессонницей. И естественно, возбужденного сознания капитана тут же коснулись чьи-то шаги. — Помогите мне, — он сосредоточился на том, чтобы собрать страницы, запихивая их в подобранную с земли сумку как попало. — Надо уходить отсюда, и как можно быстрее. *** Вид капитана соответствовал обстоятельствам. Отряхивая перчатки, с помощью которых канатоходец сумел сохранить целой кожу ладоней после кошачьего прыжка на дерево и оправляя порванную рубашку, Коста понял, что на этом благосклонность сеньоры Фортуны покинула это место. В ночной тьме ярко сверкнула молния. Ветер нагнал нужное количество туч, и господь явно решил хотя бы дождём смыть грехи двух, стоящих на площади. Флав недовольно пробормотал что-то себе под нос, стараясь унять дрожь в утомлённых ногах и не выругаться в голос, обозревая, как белёсыми редкими мотыльками порхают несколько злополучных страниц библии, уносимых в подворотни насмешливым ветром. Всё-таки в сложившейся ситуации была большая доля вины именно канатоходца. Первые тяжёлые капли пробились сквозь резную листву и тяжело упали на темечко. Снова громыхнуло, и в озарившем свете вспыхнувшей молнии на площади появилась пара стражников, наверняка именно тех, кого начальник городской стражи распорядился установить на эту ночь на караул. — Вот они! Держи вора! — Энрике, ратушу грабят! — Капитан нам головы снимет! Андрес! Да не подбирай ты документы, плюнь. Держи воров! Куэрда дёрнулся в сторону соратника по несчастью, не отвлекаясь на тут же глухо занывший оцарапанный бок. — Вы правы. Уходить надо! Канатоходец ловко подхватил из его рук сумку, пропихивая внутрь и сминая комом бумажные листы, выцапанные из рук капитана, боясь, что благоразумие того отставит и он бросится сломя голову спасать разлетевшееся. Где-то там, у стены городской ратуши остались его ботинки, которые Флав снял перед тем, как забраться на крышу, и плащ, почти новый с удобными кожанами завязками и серебряной брошью заколкой — подарком одной немолодой сеньоры. Бежать за вещами было некогда, и поэтому Коста уцепил капитана за руку и потянул за собой. — Бежим. За мной, сеньор… Перекидывая через плечо сумку, он нырнул в ближайший переулок, соображая, где можно укрыться не столько от непогоды, потому что в эту самую минуту ливануло стеной, сколько от преследователей, ибо за спиной чётко и ровно раздался топот добротных сапог. — Уходят, держи! Стража знала своё дело, да и гнева капитана наверняка опасалась. Канатоходец бежал по узким улицам, не разжимая капитанской руки. Могло показаться, что Коста бежит без разбора, но он следовал одному ему известному маршруту с определённой целью в его конце. Сначала он тащил за собой невольного соучастника, а потом, убедившись, что капитан пришёл в себя и неотрывно следует за ним, отпустил. Тонкие сапоги, предназначенные для ходьбы по канату, сразу же промокли, рубашка прилипла к телу, а дождь шпарил, как из ведра, неся поток воды и грязи по изогнутым улицам. Наконец, голоса преследователей чуть поутихли, стражники отстали или потеряли свою цель, и Флав затормозил у одной из дверей. Подхватив несколько мелких камушков, он запустил их в ставни второго этажа. — Молчите, сеньор, если не хотите, чтобы вас узнали, и натяните поглубже капюшон плаща, — Куэрда взглянул на начальника городской стражи. — Здесь тупик, так что выход у нас только через эту дверь, — указал он на одну из нескольких дверей дома и позвал, выглядывая ставни второго этажа: — Агата! Открой! Скорее! Агата! Казалось, прошла вечность, но на самом деле это была пара минут, прежде чем ставня приоткрылась и в окне показалась заспанная миловидная брюнетка. — Кто? — Это я, Агата! Открой! — Куэрда? — Да, открой. Скорее! Лицо исчезло, зато через некоторое время в двери щёлкнул тяжёлый засов и в приоткрывшуюся щель опять выглянули любопытные глаза. — Эрда?! Чёрт тебя бери! Ты что ж думаешь… Но канатоходец не дал женщине договорить, рванул дверь на себя. Проталкивая брюнетку обратно в небольшую залу, обернулся на капитана, приглашая последовать за собой, бросил коротко: — И дверь закройте. — Ах, ты ж... я же тебе… сейчас Басилио тебе… Хозяйка заверещала, возмущённая таким бесцеремонным проникновением, но Коста не дал ей опомниться. Прижав пышногрудую брюнетку к стене, канатоходец страстно припал губами к губам, прерывая поток слов и вышептал туда же: — Не надо Агата, Басилио на ежегодной ярмарке, я ж знаю, — ловкие пальцы облапили в нехитрой ласке крутые бёдра. — Неужто скажешь, что не рада мне, красавица? — Дьявол во плоти, что ж ты делаешь… наглый… — как-то слабо возразила хозяйка дома, машинально обнимая за шею, — ты ж весь промок… — К тебе через весь город, — не моргнув глазом, солгал «наглый», — несмотря на гнев божий и потоки нескончаемые, — запел елейно, не отпуская горячее со сна тело. — Неужто прогонишь, не приютишь… И тут, ломая такую сладкую сказку, из-за двери послышался топот и голоса стражи. — Сюда они свернули, больше некуда! Тут тупик. — Нет, эти черти скакнули в правый переулок, Андрес, я видел. Коста замер, накрыл пухлые губы девушки указательным пальцем, призывая к тишине. Между тем стражники видимо, поравнялись прямо с дверью, и слышно стало ещё чётче, даже, как они тяжело дышали после погони: — Да что ты видел!? В такую погоду нам их не найти. Надо вернуться… — А капитан нам головы снимет. — Не снимет. Вернёмся и хотя бы улики подберём… там плащ, верёвка. Болт, ботинки, документы… Голоса стали приглушеннее. — Смотри, это ты проворонил… — Не вали с больной голо… Несколько минут только пламя свечи неровно дрожало и потрескивало, прерывая возникшую тишину, а потом в неё вплёлся язвительный шепот брюнетки: — К тебе через весь город, — девушка куснула канатоходца за палец, — что натворили?! — теперь она явно обратила внимание и на приятеля Флавио. — Опять ввязался… — она оттолкнулась от Косты свободной рукой и только тут заметила порванную рубашку и бледные бурые пятна на ней. — В драку, — взгляд тут же из возмущенного стал каким-то щенячьим. — Ты ранен? Что с боком? Флавио подхватил непослушные локоны, чёрными змеями струящиеся на её лицо, вернул, прижимая к себе. — Тшшш, тише, всё в порядке. Это только царапины, — мазнул ладонью по её губам, погладил по щеке. — Приюти нас до утра, сладкая моя. Агата кивнула, выворачиваясь и осторожно касаясь бока канатоходца, потянула его за руку вглубь зала. — Сеньору много не надо, — он кивнул в сторону благоразумно принявшего предложение молчать и, убедившись, что добился своего, продолжил распоряжаться Куэрда. — Камин, чтобы просохнуть, да бутылочка вина, милая… принесёшь? — Хорошо, — брюнетка внимательно посмотрела на кутающегося в плащ капитана, и, не задавая больше вопросов, подожгла от своей свечи другие, стоящие на столе, и отправилась за вином. Как только шаги гостеприимной сеньоры удалились, Флав, снял с плеча промокшую сумку, уложил её перед капитаном на стол. — Бумагу можно просушить перед камином, а те листы, что остались на площади… думаю, теперь не опасны ни для вас, ни для вашего любовника. Дождь размоет следы страсти, — он посмотрел в лицо собеседнику. — Мне жаль, что вы из-за меня утратили часть того, что вам дорого. Коста провёл пятернёй по мокрым волосам, зачёсывая их назад, чтобы они не липли к скулам и, повинуясь какому-то странному внезапному порыву, вдруг, захватил начальника городской стражи за шею, притягивая не столько его к себе, сколько себя к нему и впился жарко в губы губами. А потом так же внезапно отпустил. Засеменил словами, отводя взгляд и выпрямляясь: — А мои ботинки и плащ, увы, остались на площади, так что не удивляйтесь, если завтра они окажутся в вашем кабинете, в качестве улик. Хорошие были, почти новые… уйти нужно до рассвета, пока квартал не проснулся, вы ж не хотите скомпрометировать хозяйку. По поводу платы за постой не беспокойтесь… Шурша юбкой, в зал вернулась хозяйка. — Вот сеньор, — и поставила на стол бутылку крепкого красного вина. — Это вас согреет. Плащ и одежду можете развесить у камина. Не бойтесь, никто не побеспокоит вас. В доме мы одни. Я принесла вам одеяло. Можно постелить у камина… Трещала Агата, любопытным взглядом пытаясь заглянуть под капюшон капитанского плаща, но Куэрда быстро приобнял девушку и потянул в сторону лестницы, уходящей на второй этаж. — Ох, Эрда, у тебя и скула оцарапана, — защебетала «пташка», тут же забыв о проявленном ранее любопытстве. — Прямо у глаза, милый. А если бы попали в глаз, а если бы… — Не попали ж, — успокаивал канатоходец, облапывая за крепкую задницу и скрипя ступенями лестницы. — А если кости сломаны… — Целы кости, Гата, только синяк будет… Коста не оборачивался, уводя свою спасительницу, хотя очень хотелось взглянуть туда, где оставил капитана. Поймать его крепкую фигуру взглядом и почувствовать этот лёгкий аромат терпкого табака, привкус которого остался после поцелуя на губах. — Я тебе помажу, у меня от бабки заговорённая мазь есть, я… — Помажешь, помажешь, только потом… после… Канатоходец аккуратно прикрыл за собой дверь хозяйской спальни. *** Если бы капитан не был в состоянии аффекта, он бы непременно как-то решил возникшую ситуацию. Например, сказал бы стражникам, что, черт возьми, он и есть — капитан. Сказал бы им помалкивать о том, что увидели. Сказал бы им идти своей дорогой и сделать вид, что они ничего не случилось... черт, он бы обязательно что-нибудь придумал! Но все произошло слишком быстро. Не успел он поймать взглядом разлетевшиеся по подворотням страницы, не успел он в полной мере осознать случившегося ужаса, как Куэрда уже схватил его за руку и потащил куда-то. Северино подчинялся по одной простой причине — он слабо понимал, что происходит, и вместо темных улиц и переулков Севильи, он видел белые страницы, утопающие в потоках воды, грязи и помоев. Исчезающие из его жизни — навсегда, гонимые удивительно холодным для этого времени года ветром. Наверное, если б у него было больше времени, чтобы осознать ситуацию, он бы кричал — до тех пор, пока не сорвал бы глотку, и плевать на конспирацию. Так что молчал и не открывал лица он в присутствии Агаты не потому, что канатоходец попросил его об этом, и уж конечно не потому, что он избрал тактику быть благоразумным. А просто потому, что его не привыкшее к быстрым переменам сознание находилось в абсолютном ступоре и шоке. Немного пришел в себя Северино, когда внезапно (действительно внезапно, потому что едва ли он слышал, о чем говорят брюнетка Агата и циркач — он все еще видел пропадающие в вечности страницы, выгрызающие своим исчезновением целые куски из сердца капитана) он осознал, что его целуют. Нет, не так. Миг — и Флав был на расстоянии вытянутой руки. Следующий миг — и его лицо на той дистанции от лица Северино, уже на половине которой мозг капитана обычно начинает бить тревогу, заставляя его отстраняться, а руки обвивают его шею. Третий миг — ощущение губ на губах. Это случилось именно так, без любых, даже самых кратких мгновений между. Сказать, что в голове Северино случилась революция — значит ничего не сказать. За те пятнадцать лет, что он жил без Фрэнка, он целовался то считанное количество раз, которое реально было бы изобразить пальцами одной руки. Неверным было бы утверждать, что он не пытался найти себе любовника. Неверным было бы также сказать, что у него их не было. Были — правда, так же, как и поцелуи — считанные. До тех пор, пока капитан (который еще тогда капитаном не являлся) не уяснил для себя полную бесполезность происходящего. Он целовался, как машина, он занимался сексом, как машина, он говорил людям заученные и ничего не значащие пустые фразы. Он пытался разжечь в своем сердце огонь снова, насильно заставлял себя думать о мужчине, с которым провел прошлую ночь, даже писать ему письма, которые после пары строчек он в сердцах рвал и бросал в огонь. Это было похоже на то, как он еще в юности он понял, что близость с женщиной не в состоянии доставить ему удовольствие. Пару раз он по наущению коллег-матросов воспользовался услугами женщин нетяжелого поведения — лишь для того, чтобы сделать для себя окончательный и бесповоротный вывод: да, он без труда получает разрядку, но при этом не в состоянии получить удовлетворение. Тогда он решил, что, по-видимому, секс, как и алкоголь — просто не для него. До Фрэнка он даже не представлял себе, что его может привлечь мужчина. Ну а после... он хорошо помнил свой последний раз. Ощущая трудно сравнимую с чем-либо пустоту внутри, он встал, оделся и в абсолютном молчании вышел прочь — и больше никогда не виделся с этим человеком. Это оказалось несложно, поскольку у них была договоренность только на одну ночь — это должно было помочь сбросить напряжение и расслабить обоих. Напряжение не только не сбросилось, оно стало еще ощутимее. Северино почти мог чувствовать на языке вкус золы от безэмоциональных холодных поцелуев. Тело расслабилось, это правда, только душа беззвучно кричала: "Зачем все это, зачем? Я ведь не люблю его!". С тех пор капитан прекратил любые попытки сближения с людьми даже до уровня дружбы, не говоря уж о том, чтобы открыть кому-либо душу или тело, сочтя себя человеком, которому, видимо, это просто не нужно. Зачем заставлять себя, если ничего хорошего из этого не выходит? Да и отталкивающая внешность помогала немало. Так вот, в голове капитана в момент поцелуя случилась революция — за долгие годы он успел отвыкнуть от ощущений хотя бы на йоту ближе, чем рукопожатие. Именно поэтому он толком не ответил на поцелуй, едва раскрыв губы — просто не успел сообразить, хочет он отвечать или нет. — Моему любовнику уже ничто не повредит... — прошептал он едва слышно, с трудом ворочая языком. Губы, казалось, одеревенели, но одновременно и пылали от жаркого поцелуя канатоходца. — Он пятнадцать лет как покинул этот мир... В следующий миг вернулась хозяйка, и Куэрда ушел с ней. Еще некоторое время капитан так и стоял, торча посреди комнаты, как одинокое дерево в поле, и лишь когда его понимание догнало произошедшие события, он "отмер", начав приводить себя и сумку хоть в какой-то порядок. Первым делом он снял мокрые вещи и развесил их, оставшись с голым торсом. Сел в кресло, налил себе вина, и лишь затем открыл сумку. Ему казалось, точно он лекарь, который открывает огромную рваную, и, скорей всего, смертельную рану, чтобы прочистить ее и прополоскать настоем из трав, избавив человека хотя бы от части мучений — открывать сумку было так же страшно. Страницы не успели сильно промокнуть. Северино пододвинулся ближе к столу и, вздохнув, как перед глубоким погружением, начал раскладывать их в хронологическом порядке, пытаясь узнать, какие отсутствуют. Однако через несколько минут сверху послышался характерный скрип кровати и приглушенные стоны Агаты. Капитан на краткий миг замер. Затем, стараясь шуршать страницами погромче, продолжил свое дело, минут через пять осознав, что с этого момента не продвинулся дальше ни на шаг. Он в пятнадцатый раз перечитывал одну и ту же строчку — что характерно, написанную вовсе не им и не Фрэнком, а автором библии, пытаясь осознать, с чем ее соотнести и что она вообще значит. — Что за черт? — он тряхнул головой и попытался сосредоточиться вновь. Он переложил туда-сюда еще три или четыре листа, прежде чем осознал, что его щеки не горят — пылают. "От вина", — решил он, продолжая работу, но затем кинул взгляд на свой бокал — он был нетронут. Несмотря на то, что капитан налил себе чудесного напитка, он к нему так ни разу и не притронулся. Через некоторое время Северино бросил безуспешные попытки собрать книгу воедино. Он ограничился лишь тем, чтобы привести листы к аккуратной стопке и убрать их во внутренний карман, туда, где их дожидались первые страницы. Казалось, звукам сверху не будет конца. Капитан сидел, оцепенев, и слушал их. Он никогда не видел для себя проблемы быть невольным свидетелем чужих утех. За свою жизнь он часто сталкивался с подобными ситуациями — стоит вспомнить хотя бы о том, с какой систематической регулярностью он отрывал капитана одного из кораблей в буквальном смысле от дела, распахивая дверь и напоминая, что если они не выйдут в море сейчас, им придется ждать еще сутки, а то и двое. Поскольку Северино считал себя абсолютным асексуалом, это никогда не являлось трудностью. Но сейчас ему было крайне неуютно, и он даже не смог ответить себе, почему. Картинка, представлявшаяся ему, была очень четкой, точнее сказать, некоторые ее части. Агата представала смазанным пятном без лица и опознавательных знаков, точно кукла, зато Куэрда... капитан мог бы видеть движения его гибкого красивого тела, мог бы разглядеть, как поднимается и опускается его грудь, обозначая тяжелые вдохи и выдохи, мог представить, как его руки оплетают стонущую Агату. И все это делало капитану решительно неуютно. Он бы многое отдал, чтобы перестать видеть эти картинки в своей голове, потому что они донельзя смущали его, и он не понимал, с чего вдруг его так беспокоит чужой секс — всю жизнь ведь был к нему равнодушен. «Интересно, он ее целует так же, как и меня?» — подумалось капитану, и тут же услужливо вспомнил весь спектр ощущений от неожиданного поцелуя — тело, прижавшееся к нему, горячие губы, руки вокруг шеи... Он так и уснул, когда стоны, наконец, стихли — сидя в кресле, с горящими щеками, забытым чувством, начинающем формироваться где-то внизу живота и приятным мягким ощущением на губах — следе поцелуя канатоходца.