Плач одиноких сирен.

Она была самой обычной голубоглазой девчонкой. Хотя, здесь уместнее было бы сказать простой, ведь под обычными в этом городе подразумевается серость и заурядность, а таковой она точно не была. "Снова твое лицо..." В отличие от большинства не богатых современных юных леди она не пыталась прятать свою простоту и естественность за дешевой, наложенной в два или три слоя косметикой, за нелепыми чрезмерно пышными юбками и за утянутыми до такой степени талиями, что вот-вот можно рухнуть в обморок. От нее не разило шлейфом из якобы дорогих духов, в ее волосах, нежно собранных алой лентой в два хвоста, переплетался запах свежей выпечки с домашним уютом и теплотой. "Моя маленькая девочка." Она любила длинные прогулки под вечереющим небом и по долгу смотреть на заходящее солнце, заливающее парижские улочки мягким оранжевым светом. Она щурясь улыбалась и в уголках ее глаз прятались солнечные зайчики, рассыпающиеся яркими искрами смеха, похожего на смесь колокольного звона и трепетания белоснежных крыльев ангелов. И каждый раз после таких прогулок, как обычно затягивающихся до темноты, и моих уговоров задержаться еще хоть не на долго, она начинала повторять одну фразу: "Что Вы, что Вы! Меня мама заругает, если я задержусь еще хоть на минуту дольше". А я улыбался и обнимал ее за плечи и казалось нет ничего в мире прекраснее этих плеч. Порой мне думалось, что я безумно был влюблен в эти плечи, а не в нее саму и мне приходилось прилагать не малые усилия, что бы отбросить эти вздорные мысли. Я был влюблен...без памяти влюблен в нее! Но моя любовь лишь по началу была чем-то святым и неприкосновенным и в какой-то момент этих простых жестов внимания мне стало мало. Я был молод и глуп и даже не заметил, как моя уже извращенная и опошленная любовь превратилась в банальное физическое влечение. "Это я ее погубил..." Я помню тот день как сейчас. Она стояла на балконе босиком в своем любимом красном платье в черный горох. Дул промозглый осенний ветер. Она стояла спиной, смотрела куда-то вдаль и дрожала как осиновый лист. Сначала мне подумалось, что это одна из тех милых странностей, порой посещающих ее, но подойдя ближе я заметил стакан с алкоголем в ее руках. Я был изумлен до глубины души. Она, к слову, имела большую неприязнь ко всему горькому и тем более к алкоголю, который называла ядом, искушающим человека и медленно его убивающим. Если во время нашей прогулки она примечала пару тройку подвыпивших людей, то на ее милом, немного детском личике отражалась гримаса сильнейшего недовольства. Она начинала возмущаться и читать нотации окружающим ее стенам домов, фонарям, бродячим котам и даже играющим рядом маленьким детям, которые словно заколдованные, открыв рты, слушали ее. Сделав еще шаг я заметил, как во второй руке она крутит бутылку от того самого напитка, что плескался в стакане. Ее руки дрожали так сильно, что часть его расплескалась и стала стекать с бледных пальцев большими искрящимися каплями на пол. - Маринетт. - я тихо позвал ее и прозрачный стакан с грохотом обрушился на пол, разрезая тишину ночи. - Ах, это Вы. - протянула она и стала медленно оседать на пол. - Маринетт, что... - не успел я закончить фразу как вновь послышался звон ломающегося стекла. Она смотрела на меня снизу вверх сквозь ночной мрак своими пустыми зареванными глазами , как-то странно, я бы даже сказал безумно улыбаясь, подбирала большие осколки и с силой, сжимая их в руке, ударяла о пол, кроша стекло на более мелкие кусочки. На руках появлялось все больше и больше порезов, багряные капли крови смешивалась со слезами, стекающими со впалых бледных щек, обрамляющих две бездонные черные дыры, которые когда-то были ее глазами. - Уходите. - ее лицо болезненно исказилось. - Как я могу тебя бросить в таком состоянии? - мое сознание не хотело воспроизводить происходящее и дать адекватный план дальнейших действий. - Я никогда ни о чем Вас не просила, - пересиливая всхлипы начала она, - Я всегда смиренно выполняла все Ваши просьбы, даже если мне давалось это с трудом, - ее плечи дрожали, а пальцы сгребали осколки и сжимали их в ладонях, - и вот, когда я впервые о чем-то попросила, Вы отказываете мне? Уходите... - она набрала полные легкие воздуха и на выдохе, с мольбой в крике закончила, - Умоляю Вас, уходите! "Как я могу тебя бросить в таком состоянии?" - еще как могу. В это наверное никто не поверит, но я ушел. Просто развернулся и ушел. Каблуки моих туфель отбивали ритм по деревянному полу, а на фоне этого ритма звучали рваные всхлипы и рыдания. "Когда ты прекратишь мне сниться?" Я считаю до десяти, открываю глаза и вновь переношусь в настоящее, морщусь от гадкого вкуса дешевого вина и затхлого подвального запаха вперемешку с запахом сигарет. С барной стойки доносятся голоса пьяных мужчин и, такой же пьяный, твой истерично дрожащий наигранный смех, больше похожий на лисье тявканье с нотами машинного клаксона. Где-то на фоне паршиво играет не менее пьяный пианист в пиджаке изъеденном молью и суетятся бармены подливая клиентам новую порцию выпивки. Вся эта какофония сводит с ума, но не так сильно как зрелище представшее перед моими глазами: уже не моя принцесса сидит на барной стойке в слишком откровенном растрепанном платье и упивается до беспамятства. Сил терпеть больше нет. Встаю, кидаю на стол деньги и быстрым шагом направляюсь к выходу. Иллюзия счастья безумных людей больше похожая на абстрактную картину, кричащую и режущую все органы чувств, остается позади, но четким, выведенным следом, оседает где-то на глубине души. Быстрыми, размеренными шагами,такими же, как в тот день, отдающимися гулким эхом, растворяющимся в ночи, я ухожу прочь. Мрачные улицы разрезают отдаленные крики пьяных и звуки пианино, а от упоминания о моем присутствии остается лишь звук моих шагов, похожий на монотонное тиканье секундной стрелки.