Дневник влюбленного итальянца.

От автора: Эта глава получилось странной, отличной от всех других. Тут я выхожу за рамки канона совсем, чтобы показать, что человек существо не постоянное и поведение в четких границах ему не свойственно. Еще глава кажется мне излишне нагруженной, что ли. И дом Алауди уж очень крутой ;3 Сцена в библиотеке для того, чтобы показать сильную разницу между характерами Оливьеро и Алауди, несмотря на схожесть выбранной профессии. Ну и я скоро закончу)). - Я люблю тебя, Оливьеро. - Давай жить вместе?! – на одном дыхании, чувствуя, как горят щеки. - Нет, - холодно отвечает Алауди и прячет взгляд, - это абсурдно. - Почему?! Я же люблю тебя, а ты, - запнулся и продолжил шепотом, - меня. - Ты же знаешь, что наши отношения неправильны. Я молчал. Мы стояли обнявшись. Он в полный рост и я, встав на одно колено и уткнувшись ему в грудь. Конечно, я понимаю, что романтические отношения между мужчинами на данный момент практически невозможны. В некоторых странах – да, но Италия, увы, не входит в их число. Я это понимал, но мне было нестерпимо тяжело слышать это от своего возлюбленного. Он попросил меня остаться на ночь, аргументируя это тем, что уже поздно и на улице холодно и ночью обещали дождь. Кажется, он был растерян, я заметил это когда он, поджав губы, оборачивался на меня и начинал вдруг что-то быстро-быстро говорить, нервно заправляя за ухо прядь, которая уже давно не выбивалась. И я все не мог понять, за что же ему неловко, за признание или за отказ жить со мной? Когда он очередной начал что-то тараторить, я приобнял его со спины осторожно, зарываясь носом в светлую макушку. Мне не нравился такой Алауди. Это был совсем другой человек, немножко нервный, какими бывают женщины под сорок с худыми ломкими пальцами, резкий и слишком запутавшийся, чтобы нравится мне. Я не видел в этом ни грамма своего возлюбленного. Даже его глаза, будто стали чуть серее и уже не такими красивыми. - Успокойся, - мой голос звучит удивительно спокойно и даже… строго? И он затихает в моих объятиях, опускает голову, задумчиво кусая губу. Кажется, он успокаивался, легко высвободившись из моих объятий и повернувшись лицом, он посмотрел мне в глаза. Тяжелое молчание длившееся несколько мгновений, глаза в глаза и гнетущая, почти материальная тишина. Он просто смотрел мне в глаза, и я чувствовал себя провинившимся ребенком. Было очень неловко и, чтобы разрядить ситуацию, я предпринял попытку обнять его, и на этот раз он поддался легко, положил ладони мне на грудь и прижался, тихо дыша в шею. Его дыхание приятно щекотало кожу и я, не удержавшись, засмеялся, поводя плечом в сторону. Алауди тоже улыбнулся. Не видел это, просто чувствовал как уголки бледных губ чуть приподнялись и он оставил несильный красноватый укус на моей шее. Я все не мог понять, что же является «маской» моего Алауди? Безразличное спокойствие, нервная дрожь, или же хрупкая нежность? Я согласился остаться, только тогда он пришел в себя. Мне нравилось, когда я целовал его шею, а он жмурил глаза и только слабо улыбался, а вовсе не задыхался от эмоций, краснея, как трепетная девица. Мне нравился он, в своей ленивой томности, когда он кладет свою ладонь на мою щеку и медленно тянется вперед, оставляя поцелуй в уголке губ; нравился в своей загадочности, когда берет меня за руку и тянет вперед, на второй этаж, ничего не объясняя и лишь останавливаясь на полпути, чтобы приложить палец к моим губам, прося прекратить бесконечный поток вопросов. Надо сказать, вся эта атмосфера и его дом напоминали мне сцену какой-нибудь мелодрамы с хорошим концом. Высокие потолки коридора с причудливыми узорами, мягкие тона в обоях и мебели. Комната в которую он меня привел была действительно большая. Наверно, она занимала добрую половину второго этажа и три из четырех ее стен были заставлены высокими шкафами с книгами. У двери и, получается, напротив длинного дивана находился декоративный камин, а в углу примостился небольшой столик с электрическим чайником. - Библиотека? Алауди коротко кивнул и остался стоять у двери, оперевшись спиной о стену. Кажется, он был очень горд этой частью дома, потому с нескрываемым удовольствием следил за тем, как я рассматриваю тома книг: совсем старые, потрёпанные и с пожелтевшими страницами и оборванными уголками, и открытые едва ли пару раз в блестящей обложки. Я достал маленькую книгу в черной обложке. Она тоже была предположительно новая, по крайней мере, выглядела очень ухожено. На ней не было каких-то кричащих картинок и призывов, - а такая беллетристика встречалась в этой комнате, - просто черный фон и золотые буквы «Гумилев Н.». Я повернулся к Алауди. - Кто он? – спросил я, подходя к блондину и собственнически сгребая его в объятия, показывая книжку. - Русский поэт, - отозвался он с каким-то пренебреженьем. - Хороший? – мне нравился этот его недовольный тон. Кажется, он совсем не ценил романтику стихов. - Не знаю, не мне судить. Он так легко вывернулся из моих объятий и, потянув на себя какую-то книжку со столика, крепко обхватил ее в ладони, садясь на диван. - Предлагаешь мне убедиться самостоятельно? – я усмехнулся и послушно устроился рядом, а Алауди тут же умостил свою голову у меня на коленях, растягиваясь в полный рост на диване. Несколько минут я не сводил с него взгляда. Все это выглядело как сценарий какого-то фильма, но вся эта бытовая романтика приносила такое удовлетворение и душевное спокойствие, что мне совсем не хотелось думать о плохом. Блондин не обращал на меня внимания, деловито перелистывал страницы, иногда прикрывая глаза и, жмурясь, видимо, осознавая фразу. В этой комнате не было часов, не было окон. Декоративный огонь освещал лишь пол комнаты, мы же сидели под торшером, украшенным румяными купидонами. Они выглядели нелепо в этой комнате. Казалось, время тут замирало и не шло. Я не слышал абсолютно ничего: ни шума улицы, ни тиканья часов, ни чьих то разговоров. Я просто листал страницы одну, за одной, погружаясь в загадочную и временами мрачную душу русского поэта. Я наклонился и по строчкам, вдумчиво перечитал, но уже вслух блондину стихотворение «Дремала душа, как слепая»* - просто порыв и не более. Он выслушал меня с таким задумчиво-напряженным лицом, а потом уткнулся в свою книгу и задумчиво изрек: «Тогда же вспыхнул интерес к творчеству Ф.Ницше , чей деструктивный анализ традиционной морали опирается на его знаменитый тезис «Бог умер». Ницше подчеркивал, что все ценности соотнесены с человеком, а такой подход поддерживал притязания поэтов на индивидуальную интерпретацию места человека в мире и на индивидуальную мифологию». Я недовольно нахмурился, а потом рассмеялся, выпуская из рук книгу и наклоняясь к Алауди, чтобы украсть с его губ еще один поцелуй. - Давай, - тихо прошептал он, и я удивленно приподнял бровь. - Что? - Давай жить вместе, - его шепот, как шелест страниц, закончил этот поистине сложный день. Где-то за стенами этой комнаты в душном Риме начинался спасительный рассвет, приносящий новую жизнь. *"Дремала душа, как слепая.." Николай Гумилев. Дремала душа, как слепая, Так пыльные спят зеркала, Но солнечным облаком рая Ты в темное сердце вошла. Не знал я, что в сердце так много Созвездий слепящих таких, Чтоб вымолить счастье у Бога Для глаз говорящих твоих. Не знал я, что в сердце так много Созвучий звенящих таких, Чтоб вымолить счастье у Бога Для губ полудетских твоих. И рад я, что сердце богато, Ведь тело твое из огня, Душа твоя дивно крылата, Певучая ты для меня.