Вам ли не похуй, Святой Отец?

Эггзи не верил. Ни в бога, ни в дьявола, ни в ходящих по воде мужчин. В свои семнадцать он не верил ни в максимализм, ни в утопическое гребаное будущее, которое изо дня в день напоминало о себе толстым боровом-отчимом, в пьяном угаре раздающий пророчества. «Паршивец ебаный… Никто не придет и не вытащит тебя за шкирку из этого дерьма!» Отчим понимал, что живет в стоковой яме Лондона, и ему было настолько похуй, насколько это вообще возможно. Эггзи не верил и в слова этого бухого пророка. Он знал — помнил — что жизнь есть и вне их района, больше похожего на яму с отбросами, где каждая крыса — хищник, готовый сожрать за малейшую слабость. Помнил отца, ещё не пьющую мать, а может, и вовсе выдумал себе великолепный мир за стеной и отчаянно хотел в него верить… Шесть утра. Он не вернулся домой ни вчера, ни два дня назад, хотя обещал матери быть к обеду. Впрочем, она тоже уже давно не верит его обещаниям. Анвин не утруждал себя манерами, сидя на бетонной ограде какого-то здания. Ныли явно треснувшие ребра где-то под слоем сине-фиолетовых сгустков крови, отвлекая от куда более сильного чувства голода. Холодный камень да куча зелени, за которой и не видно зданий. Кажется, за его спиной была какая-то церковь. Эггзи было здесь уютно: от дома далековато, так что песики отчима не будут брехать попусту и не добавят к уже существующим синякам новые, да и пусто порядком. Вроде это что-то типа рубежа. А по другую сторону дороги начинается уже совсем другой район. Только Эггзи не верит, что есть хоть какие-то отличия. Что по эту сторону асфальта бетонные коробки и островки зелени непонятно откуда и зачем выросшей среди бетона, что по ту — тот же бетон и редкая зелень. В пачке остается три сигареты. Классика, рацион, мать вашу. Одну утром, одну в обед и одну вечером. Благо, зажигалка работает, и через пару секунд дым заполняет легкие. Юноша расслабляется, откидываясь спиной на какой-то вычурный столбик, призванный разделить монотонную каменную стенку из кирпичей и цемента. — Спуститесь с ограды, молодой человек, — блять. И кому надо отвлекать от курения явно не адекватного подростка? — А вам ли не похуй… — он едва смог поднять голову, чтобы дерзко встретить совершенно спокойный взгляд мужчины, — …святой отец? Тонкие губы сжимаются чуть заметно. «Даже не злится… Похвально, — мысленно отмечает Анвин, рассматривая служителя церкви, — всего лишь раздражен». — Нет. Не похуй. Из губ строгого даже на вид священника мат кажется чем-то поистине грязным и мерзким — Эггзи передергивает от ощущения, что в этой мерзости виновен он. Дым вновь заполнил легкие. — Как ваше имя? — А вам какая нахрен разница? — Эггзи так и не произнес этого, словно увидев в темных омутах глаз ответ. Святому отцу действительно не было бы никакого дела до прожигающего свое здоровье в сигаретном дыму мальчишки, что забрался с ногами на ограду церкви, если бы не одно «но». Гарри Харт был джентльменом. Его не пугала божья кара за равнодушие, но позволь он себе пройти мимо сутулого парня, курящего дешевый табак в нескольких метрах от церковных стен, его бы покарала собственная совесть. — Эггзи. Священник лишь приподнимает бровь. — Не люблю настоящее имя, — под взглядом неуютно. — Ваше право. Я повторюсь — спуститесть с ограды. — Вы не представились, — Эггзи все же слезает, едва не навернувшись, но будучи вовремя пойманным. Ребра прострелило огнем боли. — Мое имя — Гарри Харт. А вас надо доставить в больницу, молодой человек. — А вам ли не… — потемневшее сознание не даёт договорить, но что-то подсказывает Анвину, что ответ на этот вопрос не изменится. О, нет. Гарри не похуй. Правда, больше он себе не позволял материться при Эггзи, а когда тот срывался на маты, недовольно смотрел — так, что хватало одного взгляда, чтобы заткнуться и сидеть тихо. Что два года спустя, что пять, что семь — это не менялось. Менялось все остальное — Харт и чертова церковь оставались на месте в жизни Эггзи. В церковь он пришел, когда его выписали из больницы. В церкви он пал в любовь так, что и сейчас не выберется, с каждым днем падая все дальше, все глубже в теплый омут карих глаз. В церкви впервые поцеловался с мужчиной. Впервые — со священником. Впервые — с Гарри Хартом. В церкви пытался читать церковные же книги и в притворстве недовольно хмурился, сдерживая хохот, когда Святой Отец со смехом правил его произношение. В церкви праздновал восемнадцатилетие в самой странной компании из тех, что только довелось ему встречать: Святой отец, бутылка вина на двоих и орган, поющий тяжелым, протяжным дыханием под пальцами Харта. В церкви он принял самые важные решения в своей жизни: закончить школу, поступить в университет, признаться в любви человеку вдвое старше, к тому же, скованному колораткой. В церкви же они вместе думают, что на все неприятные факторы им… Да, именно что «похуй». Хотя Харт бы по-джентльменски возразил, что они просто предпочитают не акцентировать внимание на мелочах.