Bigger than love, bigger than us

То, что я чувствую, должно принадлежать только мне. Сьюзен Коллинз «Голодные Игры».

Все поголовно не имели стыда и громко спрашивали: -Ты его любишь? На секунду мир застывал в своей неправильности, но со вздохом всё вставало на свои места. Донна не знала, как бы помягче отправить их в... впрочем, неважно. Она знала только то, что должна упорно держать лицо. Потому что их отношения - это нечто большее, незримое, сложное и необъяснимое для обычных смертных. И ей не хотелось утруждаться, тщетно кому-то что-то доказывая. Её чувства не касались ни одной чужой холодной души. Даже Харви Спектера. Их слишком многое связывало, и слишком много делало близнецами: схожие интересы, одинаковые мысли и даже жутчайшие разочарования. И потому что Донна понимала его – она никогда не смогла бы абсолютно ничего к нему не испытывать. Но остальным это знать необязательно. - Ты его любишь? – словно снова дали пощёчину. Донна только закрывала глаза. Их ритуалом были горячие стаканчики кофе из ближайшего Макдоналдса и долгие пешие прогулки. Совершенно обыденно и примитивно. Не похоже на Харви Спектера. Но даже такие вечера его присутствие делало особенными. В жаркие дни Харви кормил её мороженым, с абсолютно ангельским лицом умоляя съесть ещё одно, пока Донна не соглашалась. А сам кашлял и говорил: - Не волнуйся, у меня просто рак. Подобные шуточки были у них в чести – их сплетающийся воедино смех исчезал на восьмидесятом этаже ближайших небоскрёбов, впитываясь в стёкла. Казалось, их слышит вся вселенная. Звёзды разгорались ярче, когда Харви поднимал глаза к небу и говорил что-то романтичное, не вкладывая в слова именно такой подтекст. Наверное, Донне только казалось – но ей не хотелось ничего менять. С ним всё было идеально. Даже дружба. На одной из прогулок, Харви, отследив её зачарованный взгляд, сказал: - Мы тоже могли бы держаться за руки. Он имел в виду, как та пара, что шла впереди них, любуясь природой. Раньше его фраза про «держаться за руки» перевернула бы всю её жизнь, и она бы пыталась найти в этом скрытый смысл: «я ему нравлюсь», «он хочет со мной быть». Но, повзрослев на пару лет и пережив тот восторженный возраст влюблённости, Донна уже не видела в его словах двойного дна – а лишь то, что он проявляет заботу о друге и хочет сделать приятное. Только и всего. И именно поэтому она ему отказала. -Ты его любишь? – бестактные вопросы. И такое же молчание. Донне нравился саркастичный тон Харви и высмеивание всего, чего угодно. Беззлобные, добрые – просто чтобы увидеть её улыбку. Которая, впрочем, в его присутствии не сходила с её тонких губ. Донна ненавидела себя за это. Потому что нельзя так радоваться ему. Харви вечно отнимал у неё фотоаппарат и, строя из себя настоящего профессионала, говорил: - Позируй. Донна принимала правила игры и выдавала абсолютно феерические позы, заливаясь светом и смехом, словно электричеством. Фотографии получались отвратительными, но самые забавные она распечатывала и вешала на стену в прихожей. Коллекция пополнялась каждые три месяца. После фотоаппарат, несомненно, пах его одеколоном. А Донна плакала. Харви всегда спрашивал о мелочах, по типу: в какую она ходила школу, сколько набрала на экзамене, с кем дружила, какой любит шоколад, что ей нравится в людях… И Донне хотелось думать, что ему действительно было интересно знать это, что это была не банальная вежливость разговора. Что Спектер волнуется за неё. - Ты любишь его? – бокалом вина в лицо. Но Донна с улыбкой мотала головой. Потому что все они глупы. И недостойны её откровений. Единственно важным был Харви. И только его мнение что-то значило. Как-то раз Донна рассказала ему о том, как устроила потоп на свой день рождение, размораживая мясо в раковине под струёй горячей воды. На что Харви со странным выражением лица сказал: - Я смотрю, ты любишь рисковать. Донна могла бы привести сотни примеров – что нет, но ответила, хохоча: - О, да! Иногда ей нравилось подыгрывать Харви: продолжать шутки про их совместную жизнь, хватать за руки во время лёгкого флирта, шутливо толкать в бок, обидевшись. Типично женское поведение, которое она ненавидела, но временами поддавалась импульсам. Донна знала, что дальше это не зайдёт, как бы ей ни хотелось его поцеловать. Никогда. Но Донна не была бы Донной, если бы показывала своё огорчение. И на очередной вопрос, не замёрзла ли она, Донна категорично отвечала: - Нет. Потому что не хотела бессмысленно кокетничать. И потому что хотела показать ему, что справится сама. Как и всегда. Потому что сильная и независимая, по одиноким вечерам позволяющая волю грусти, а наутро свежая и весёлая. И только такая. Она сама создала для себя правило и, вопреки желаниям, следовала ему. Но Харви будто нарочно делал этот путь трудным. Его шутки и полунамёки не были полноценно дружескими. Он был собой - и это усложняло дело. Другого такого Донна не встречала, и каждый день, придя из офиса, думала, что так и будет одинокой, пока не вытравит его из своего сознания. Только как забыть человека, на которого работаешь? Харви доверял ей. И она не могла подвести его своими чувствами. Донне было приятно, что он рассказывал ей всё о своих неудачах в отношениях и терпеливо слушал советы – потому что не боялся её, не боялся показать, что он не такой уж и сильный, каким пытался казаться всем остальным. Потому что она – особенная. Он никогда не входил в её жизнь, а Донна не могла впустить в неё кого-то ещё. Смешно: Харви находился в соседней квартире, а она не могла открыть дверь другому. Потому что её стена со стеклом как в комнате для допросов: она видит его, а он её – нет. Харви позволял ей быть в его жизни, только когда сам желал этого. Он делал это со всеми. По настроению. Отчего Донне было не по себе, но она научилась справляться и следить за ним издалека, зная малейшие подробности его жизни по не туго затянутому галстуку или пропущенной пуговице на рубашке. Ей было важно знать, что он в порядке и что какая-нибудь вертихвостка не заставляет его страдать. Снова. Однажды при прощании Харви обнял её и сказал, что приятно было увидеться. И. Поднял от земли. Донна тогда вцепилась в его плечо мёртвой хваткой, как беспомощный котёнок, но стойко произнесла: - Что. Ты. Творишь? Харви весело рассмеялся. А, опустив на асфальт, пошутил: - Ну что, всё пощупала? Потому что Донна действительно облапала его накаченные мышцы руки под тонкой тканью рубашки, удерживая равновесие. - Ну да, всё на месте. Донне казалось это странным – подобное прощание. Не в его духе. Слишком личное и сближающее. Харви источал тепло, слово обогреватель, и её кожа, по сравнению с этим, была холодна. Это был первый раз, когда мужчину, который отрывает её от земли, Донне не хотелось убить. - Ты его любишь? – слова словно забивали гвозди в крышку её гроба. Донна вздрагивала, щурилась. И в сотый раз говорила «нет». Как-то они гуляли во время какого-то городского праздника – шумного, красочного и поистине летнего. Настроение у обоих было нелюдимое, и им приходилось выбирать разные странные маршруты, чтобы не попадать на большие скопления пьяных веселящихся людей. Донна и Харви шли спиной к фейерверку – как крутые парни, которые не смотрят на взрыв. В их случае – разноцветный салют. Они и друг на друга не смотрели, потому что между ними висела звенящая тишина, словно ширма в примерочной комнате. Донне надоело прятаться за ней, но разговор не ладился ни с какой стороны. Ей хотелось, чтобы её руки пахли сигаретами. Чтобы он уже обратил внимание. Понял. Её чувства плавились от тёплого вдыхаемого воздуха, и Донна не понимала, как заслуженный юрист может не видеть этого. Как может просто идти рядом и не хотеть прикоснуться. Он рассказывал ей о таксисте, который в прошлую встречу подвозил Харви домой. - Он видел, как я обнял и поднял тебя. И сказал, что это было горячее прощание. Представляешь? Спросил, кто ты мне. А потом начал давать совершенно ненужные советы о том, что это девушка выбирает парня, а не наоборот. И что если она сделала такой выбор – это её заслуга. Он говорил это со смехом, сарказмом даже, а Донна думала, что какая-то правда в этих словах есть. Донне хотелось поведать ему, что иногда это становится больше, чем просто любовью. Эти чувства разрастаются и становятся громаднее, чем пара, построенная на них. Донна чувствовала именно это – необъяснимое, разрывающее чувство, толкающее её сердце наружу – за свободой и свежим ветром в волосах. Она долго смотрела на Харви при свете уличных фонарей, пытаясь успокоить порывы и не натворить глупостей. Он выглядел таким усталым, и Донна побоялась, что он не поймёт её мыслей. Поэтому только молчала, а в глазах у неё читалась вселенская нежность. Неисчерпаемая и вечная. Харви всегда говорил, что отношения не для него: слишком сложно, слишком много правил, слишком много открытости и нервов. Ответственность. Донна понимает – потому что сама не представляет, каково это – жить с человеком постоянно. А ещё понимает, что могла бы быть с Харви все восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд в сутки. И это её пугает.