Scars

      У Тони полно шрамов. Большинство из них он заработал в бою, некоторые — последствия несчастных случаев из детства. Его лицо тоже украшает парочка, но не про все из них Тони готов рассказать хоть что-то. Он машинально потирает шрам на виске, когда думает про Капитана; сейчас он уже не болит, да и внутри мысли не отзываются мучительной тянущей болью, только легкой грустью. Это тогда, когда они впервые познакомились, эта неожиданная рана постоянно ныла и не желала затягиваться, а Тони это объяснял своими непослушными руками, что вечно тянутся содрать поджившую корку. Стив вежливо улыбался и согласно кивал в ответ на откровенную ложь. Они оба знали, что это ложь и оба делали вид, что всё замечательно, прекрасно и вообще лучше не бывает.       Когда он видит мелкого паучка, сердце до боли знакомо екает, и Тони начинает подташнивать, от не вовремя накатившей паники. Паника вообще не бывает вовремя, но именно в тот момент, когда ты должен травить шутки и склонять юного супергероя к своей команде, она особенно некстати. Тони делает лучшее, на что способен, и каждая неуверенная улыбка в ответ на его слова забивает гвозди в гроб счастья в личной жизни.       Вечером у Тони открывается рана по линии нижней челюсти.       Это просто невероятная несправедливость. Тони закрывается в мастерской и почти живет там, лишь изредка покидая комнату, чтобы поесть или сходить в туалет. Он создает костюм, используя всё воображение и те чувства, что вызывает юный Паркер, и костюм получается совершенно бесподобным, технологичным и наверняка удобным, но Тони все равно не может перестать себя ненавидеть. Питер просто мальчишка, ребенок, пусть и умный не по годам. Тони нельзя любить ребенка. Тони заслужил этот шрам.       Тони нельзя любить ребенка, но он продолжает следить за Питером и переживать за него больше, чем за кого бы то ни было. Он даже в порыве гнева забирает у мальчишки костюм, чтобы потом едва не умереть от разрыва сердца, когда тот лезет в самое пекло, натянув трико и очки. Тони буквально разносит всё в кабинете, разворачивает стол и разбивает пару чашек, комната становится похожей на поле боя с разбросанными по полу бумагами и печально блестящими осколками дорогой, должно быть, посуды. Когда он берет себя в руки и приказывает привести Питера к нему, Тони почти готов к тому, что запрет его у себя в новом убежище и никогда не выпустит.       Питер на редкость отходчивый. Он быстро забывает, как Тони его обидел и как отобрал его костюм, и теперь почти всё свободное время проводит в кабинете Тони, сидя то на подоконнике, свесив ноги на улицу, то спит в кресле, когда день был особенно тяжелый. Когда Питер спит, Тони позволяет себе без опаски разглядывать расслабленное, совсем еще юное лицо и иногда даже забывает ненавидеть себя за свою слабость.        Конечно, однажды разговоры доходят до шрамов. Тони хмурится и машинально трет висок, проезжается большим пальцем по выпуклому рубцу и тяжело вздыхает. Питер тут же поднимает ладони вверх, будто сдаваясь, и извиняется за любопытство. Но Тони рассказывает. Если честно, это больше похоже на прорвавшуюся плотину, он всё говорит и говорит, захлебываясь словами, о Кэпе, о его несправедливости, о том, как было больно, как было тяжело, как было невыносимо. Вместо комментариев Питер обнимает Тони за талию и прижимает к себе так крепко, как только можно.       А потом он спрашивает о ком был тот шрам, что на нижней челюсти. Тони было открывает рот, чтобы на волне откровенности раскрыть свои чувства, но застывает, так и не начав.       Был?       Пальцы не находят привычной тонкой раны, хотя Тони наизусть знает, какой она длины и где находится. Он неверяще проводит рукой снова и снова, а потом смотрит на Питера так, что тот делает шаг назад.       «Так это был мой?»       И так улыбается, что Тони мгновенно понимает, что шрамы на лице в ближайшее время ему не грозят.