Ежиков едят с живота

ты становишься ближе, когда делаешь два шага назад (с) человек из папье-маше

…Впервые он ощущает это особенно остро, когда обнимает Сергея в первые дни после смерти брата. Его сильные дрожащие плечи словно источают невидимые мягкие иглы, ломающиеся от одного прикосновения. Он не отстраняется, не отталкивает его, не вырывается, не говорит, но Дима почти физически чувствует, как он закрывается от него, как в его слабом «Спасибо, что пришел» отчетливо слышится «Убирайся». Лазареву не нравится быть слабым в чужих глазах, даже если это глаза Димы. У него слишком много уязвимых точек, болезненных ран, душевных ссадин и сквозных дыр, и потому когда кто-то больно давит на какую-нибудь из них, он всегда остается вне. Вне ответов. Вне собственной силы. Все контроля над своими действиями. И Дима знает это, как никто другой. Равно как и то, что Сергея не нужно завоевывать. Он сам уже давно сдался и сдал все свои позиции, и сопротивляется лишь чисто из принципа, по инерции и врожденного упрямства. Осоловело пытается делать вид, что он не тот, кто есть на самом деле, но общественности на это плевать - они все равно будут видеть только то, что хотят сами и так, как сами хотят. И потому он не будет его брать. Не будет пытаться приручить, удержать или догнать - Дима просто будет его ждать, пока не сотрутся границы собственного терпения с границами собственного безразличия. Будет выжидать: пока Лазареву не надоест весь этот фарс, либо пока он не надоест самому Билану; смотря, что случится раньше. Сергей весь состоит из мышц, слабостей и сомнений, но у него очень чувствительная шея, предательски сбивающееся дыхание, дрожащие колени, когда они с Димой оказываются в опасной близости друг от друга. И это одна из их самых неправильно любимых привычек - касаться друг друга губами, проходиться по коже кончиками пальцев, прижиматься друг к другу плечами, восполнять знакомое тепло. Они всегда нуждались в тактильном контакте друг к другу, и этот голод был куда ощутимее, чем голод от нехватки секса или общения. Перманентно невосполнимый голод. В их отношениях больше жадности, чем любви. И эта жадность проникает, кажется, в самые потаенные и глубокие клетки тела, вживается глубоко под мозг, навязчивой идеей оседает под языком. И Диме всегда мало того, что дает ему Лазарев. Слишком мало. Как и того, что Серый каждый раз стоит, смотрит на него, улыбается, весь сияющий, живой, простой и слегка фальшивый, но в его взгляде Дима не может различить ничего. За привычной смесью любви, страха, усталости и одержимости словно шторы. Темные, плотные шторы, за которым скрывается нечто, что он не хочет показывать. Но Диме жизненно необходимо знать что там. И потому он легко находит в Сергее слабые места, которые тот совсем не умеет прятать, аккуратно надавливая на них, совсем как лисы, что в попытках съесть ежа, переворачивают их, утыкаясь носом в мягкий, податливый, беззащитный живот, пресекая все попытки к бегству. - Тебе самому еще не надоело? Семья, работа, поклонники, пресса, я; когда ты уже перестанешь лгать хоть кому-нибудь? – тихо выговаривает он, выдыхая в открытую шею, вдыхая вместо знакомый запах, чувствуя, как колючки под его руками обращаются в пыль. Серый сдается сам, понимается вдруг ему. И с него словно слетает покров вечной жизнерадостности и светлой улыбки, и весь он мгновенно становится похож на ежа – от поджатых рук и излишне прямой спины до изломанных в кривую губ и иссеченного морщинами лба, словно объятый ненадежной колючей броней, что слетает с него, словно омертвевшие кусочки кожи. - Ты бы не захотел этого знать, - отвечает Лазарев, и что-то в его словах отдает легким налетом театральности, словно он не до конца вышел из своего образа с последнего спектакля. - Серый, блять... - не сдерживается Дима, устало потирая виски. Эта бесконечная игра в поддавки вымотала его до предела. Он уже не хочет ничего, ничего, кроме правды. Даже если она изломает его окончательно. А Сергей смотрит на него прямо, честно, не моргая, не думая, не скрываясь, впервые прозрачный и открытый донельзя. И Билану хочется выплюнуть собственное сердце, когда ответ, бережно скрываемый Лазаревым, вдруг становится предельно ясен. Ежиков едят с живота, вновь думается Диме, когда он заглядывает в темные, отдающие зеленой гнильцой глаза. И, вздрогнув, видит не скрытое шторами внутреннего взора пустое выпотрошенное дно. ...Запоздало понимая, что, Сергея, кажется, съели еще до него.