Суррогат

Ich bin zu jung und noch nicht alt genug, Und das mit uns tut mir nicht gut, Und ich würd' mich so gern von dir entfernen. Ich will nicht mehr wissen, wo du pennst. Ich will nicht mehr wissen, Wie du mich nennst. Ich will nicht mehr wissen, Dass du mich so gut kennst. AnnenMayKantereit — Mir wär lieber, du weinst*

      Когда Тони умирает и когда одна часть его имущества уходит с молотка, а другая — конфискуется Щ.И.Т.ом, весь мир для Питера рушится и хоронит парня под своими обломками.       Ему всего лишь восемнадцать, а он уже успел потерять слишком много дорогих ему людей. Сил на то, чтобы бороться так, как он это делал после смерти дяди Бена или когда Тумс оставил его подыхать под разрушенным складом, совсем нет. И он не хочет их искать. Ни в тёте Мэй, ни в оставшемся костюме Человека-Паука, ни в самой бытности Человеком-Пауком. Питер Паркер признает поражение и соглашается плыть по течению. Ему, в принципе, абсолютно плевать — будто бы вместе с сердцем из него выдрали и все нервные окончания, лишив всех чувств, эмоций и переживаний.       Питер не проходит пресловутые этапы принятия; он чувствует себя в могиле вместе со Старком, и это абсолютно его устраивает. Ну, зато он избавился от страха быть заживо погребенным без регистрации и смс.       Паркер присутствует на похоронах и идет под ручку с тетей Мэй. К ним подходит несколько раз Хэппи, чтобы спросить, не нужно ли им чего-нибудь — зонтика для Мэй или смысла жизни для Питера. Тётушка благодарно улыбается и кивает, Питер остается безучастным к розыгрышу сценки «мы пришли сюда просто постоять и почтить память известного человека». Он замечает, что у нее из шва платья торчит нитка и тянется, чтобы ее убрать. Это самое активное, что он делает за последнюю неделю, все остальное — поддержание основных функций организма, и то не по своей воле.       Хэппи кивает в ответ и идет к следующим гостям.       Самих гостей много, как для похорон, но невероятно мало, как для похорон Тони Старка. Толпы людей и журналистов остаются за территорией кладбища, сюда не долетают даже отголоски их шума, приглашены только партнеры и напарники по его супергеройской жизни, оставшиеся поредевшие ряды его соратников, несколько бизнес-партнеров. И Питер и Мэй Паркер. Парня представляет Хэппи, как выдающегося студента Тони Старка, и Наташа пожимает ему руку, будто бы впервые видя.       Все соболезнования получает Пеппер. Она держит речь на церемонии в церкви, говорит пламенно и долго, но фразы, от которых Питеру становится дурно и тошно, и промакивает глаза некогда белоснежным платком, а теперь с разводами туши, каждые тридцать секунд или после каждого рукопожатия. Ее горе искреннее, и слезы тоже, но внутри Питера все равно медленно закипает ярость. Он хочет взорваться обвинениями, но за секунду до того, как наступает их с Мэй очередь приносить соболезнования, Паркер чувствует на своем плече руку Наташи. Питер оборачивается и видит, как женщина качает головой.       Нет.       Не делай этого.       Не стоит.       Питер проглатывает рвущиеся наружу обвинения и пропитанное ядом «да что ты можешь знать?! какое ты имеешь право говорить о том, насколько Тони любил жизнь и людей, если это не ты видела его рыдающим на полу в лаборатории, не ты успокаивала его там же, и не ты смывала фантомную кровь с его рук, понимая, что только это позволит ему хоть немного успокоиться? как у тебя вообще поворачивается язык рассказывать о его сердце, которое ты разбила, и о его страсти, которую ты так и не смогла с ним разделить?», позволяя Мэй говорить, жать руки и улыбаться. У нее это получается искренне, с уважением к памяти человека, что дал шанс ее племяннику на достойную жизнь, с соболезнованиями вдовы к вдове. У Питера же получилось бы только разбить в пух и прах каждое слово женщины, говорящей о себе, как о той, что будет вечно любить погибшего героем Старка.       Усопших любить легче, чем страдающих депрессией и стрессовым расстройством, очевидно.       Женщине любить мужчину легче — ее не упрекнут за слезы, за слабость, за клятвы и воспоминания.

***

      Он сбегает с банкета, устроенного в Штабе. Малодушно оставляет Мэй на попечение Роуди и убегает в закрытое для посетителей рабочее крыло Мстителей. Сегодня оно пустое, и шаги разносятся гулким эхом по гладким стенам. Непривычные туфли скрипят новой подошвой по отполированному полу, и в костюме душно и тесно, будто он давит, душит. Питер в нем задыхается, но он все еще не против. Тони нравился этот костюм, и вариант умереть от него Питеру не кажется ужасным.       Наташа находит Питера в лаборатории. Кажется, она недолго искала. Кажется, она сразу знала, куда нужно идти.       Женщина молча достает из одного из шкафчиков заначку и так же молча передает ее Питеру.       Она говорит о том, что парень уже совершеннолетний, даже пусть только несколько дней. И Старку не понравится, если его первым алкоголем будет дешевое пойло из круглосуточного супермаркета.       Питер отнекивается — алкоголь на него не действует, не стоит его переводить.       Так отнекивался Тони, когда приступ паники накрывал его в присутствии Паучка. Только тот говорил, что не стоит тратить свои лучшие годы на того, кому уже ничего не поможет. Старк был Старком даже с дрожащими от ужаса губами — заводил про прекрасных дам, падких на супергероев, будто только они могли сделать молодого Питера счастливым. Не могли, но в каждом слове Старка сквозило то, что должны были — одна такая добрая и умная девушка, например, готовая отдать свое сердце Питеру и обещать беречь его собственное, а не пятидесятилетний мужик со своим личным омутом и чертями в нем.       Наташа, как и Питер, не слушает.       — Или мы это выпьем, или это будет здесь пылиться следующие очень много лет.       — Ты можешь попробовать, а я посижу с тобой за компанию.       — Ты думаешь, — кривит губы русская, — алкоголь действует на меня?       Питеру нужно время, чтобы вникнуть в сказанное и собраться с силами на ответ.       — Ты покойник, если захочешь пошутить про алкоголь и русских. Это все сыворотка, — она жмет плечами, говорит практически шепотом, но ее низкий голос все равно разносится по всей лаборатории.       — Как у Капитана Америки? — выдыхает Питер, даже немного приободряется при упоминании Роджерса — он все еще слишком мальчик, увлеченный супергероями, даже пусть и скорбящий по одному такому.       — Скорее, как у Зимнего Солдата.       И продолжает:       — У Департамента Икс были свои наработки и своя формула, основанная на формуле доктора Эрскина, но не полностью ее повторяющая. На момент ее создания у них не было ни образцов крови Капитана, ни хоть каких-то источников информации о процессе. Пегги Картер и Старк-старший позаботились об этом, поэтому красные, можно сказать, что методом тыка создавали своих суперсолдат.       Паркер жалеет, что до этого редко пересекался с Романовой. Ему интересно узнать продолжение этой истории. Интересно узнать больше таких историй.       — Ты знала их?       — С Пегги я познакомилась уже в двухтысячных: Кэп спал, она еще оставалась собой — легендарной Пегги Картер, основательницей Щ.И.Т.а. А со Старком... Нет, я не знала старшего, только младшего.       Она замолкает. Молчит и Пит. Ему снова становится трудно дышать, но это только из-за духоты и костюма, поэтому он говорит Пятнице включить кондиционер и ослабляет галстук.       Наташа делает глоток прямо из горла, а после — передает бутылку Питеру.       — Это пройдет, — говорит она, и парень хмурится, смотрит на нее поверх бутылки.       — Когда хочешь кричать, но не имеешь права.       Паркер медленно понимает, что даже если бы он и пересекался чаще с Черной Вдовой, то все равно узнал бы ее такую только сейчас. Ей тоже непросто — она потеряла явно больше людей, чем Питер, и Тони Старк был и для нее особенным человеком. Не таким, как для Пита, но по-своему особенным — по-железному для Вдовы.       — Я не хочу кричать, — только и отвечает он.       — И это тоже пройдет.       — Когда?       — Не знаю. Возможно, что к вечеру. Или через десять лет.       Она встает и поправляет брюки.       — Завтра сюда заявится Щ.И.Т., чтобы убедиться, что ничего из важных наработок Старка не останется без присмотра и не попадет в плохие руки.       Информация, сказанная как бы между делом, ничего важного для Питера, как для студента Тони Старка, но Вдова делает такое ударение на слове «завтра», что у парня не остается сомнений, что у него есть только сегодня — здесь и сейчас — чтобы... чтобы.       Он кивает в знак благодарности.       Официально — за компанию и поддержку.       Неофициально — за предупреждение.       — Пятница, — говорит она, — не могла бы ты ненадолго отвернуться?       — У меня сегодня есть более важные вещи, — отвечает ей искин, и Питеру кажется, что даже у нее голос дрожит от боли, — чем наблюдение за пустой лабораторией. Вот, например, кто-то разбил еще один стакан от Тиффани. Мистеру Старку это не понравится. Ой.       Искин в замешательстве, ибо в ее программе, кажется, не заложено действий на случай, если ее создателя не станет. В ней нет алгоритма на случай, если Тони Старк не будет возмущаться тем, что опять кто-то разбил безделушку из набора, подаренного ему Пеппер, просто потому, что самого Тони Старка больше не будет. Если о нем теперь всегда нужно говорить в прошедшем времени.       Романова подмигивает сидящему Паркеру и на секунду опускает руку на его плечо:       — Супергерои должны держаться вместе и помогать друг другу.       Она сама вряд ли верит в подобное в нынешнем мире, но Наташа застала золотую эру супергероев, где подобное шло по умолчанию.       Питер смотрит в неестественно прямую спину выходящей из лаборатории женщины.

***

      Паркер выпрыгивает в окно лаборатории, совсем, кажется, не заботясь о том, что в другом крыле все еще находится его тётушка. Он больше не может здесь оставаться, не может и не хочет. В планах было еще зайти в спальню Старка, чтобы забрать некоторые фотографии, но их он находит в лаборатории. Глаза застилают слезы, и в горле снова появляется ком их невыплаканных. Для Тони лаборатория — самое важное место в доме и в его жизни, и то, что он хранит там распечатанные их совместные фотографии говорит обо всем, что для Старка значит — «значил», Питер, пожалуйста, «значил» — Паркер. И даже больше, чем все слова мужчины. Чем все слова мужчины, когда он продолжал пытаться убедить мальчишку, что ему будет лучше без Тони.       Он так до самого последнего момента, до своей невероятно нелепой смерти, как для человека, надравшего задницы пришельцам и роботам, и не смог поверить в то, что Питер это все серьезно и не собирается уходить ни по одной из причин. Ни из-за возраста Тони, ни из-за его личных демонов, которых он так и не смог научиться укрощать, ни из-за того, что детские влюбленности — детские, и их нужно уметь вовремя отпускать. Он ждал, что однажды Питер уйдет, и сам пытался это ускорить — образумить пацана, сказать, что так будет правильно. И мужчину не волновало, что это правильно причинит ему самому очень много боли. Тони Старк уже давно не боялся боли, только начал бояться сам ее причинить, но не умел по-другому.       И вот сейчас тоже так.       Он причинил Питеру боль, и Хэппи тоже, и даже Пятнице с Дубиной.       На огромной скорости слезы высыхают быстро, и Паркера совершенно не заботит то, что на нем не тот костюм и маска не скрывает больше его лица. Будто бы специально он выбирает путь через центр города во время, когда все еще светло и час пик в самом разгаре. Ему плевать.       Питер оказывается дома и закрывает все двери и окна, он вытаскивает из внутреннего кармана стопку фотографий, тут же пряча их в средний ящик стола, боясь даже взглянуть на них, а после — вынимает и железную перчатку. Это не та, что может сложиться потом обратно в наручные часы, она с более раннего Марка, которого Тони использовал больше в лаборатории, но она насквозь пропахла им, и это соскребает внутренности Питера болью, будто бы самой перчаткой.

***

Und jetzt fehlt mir so viel, was mir wegen dir gefiel. Ich schrei zu Haus' gegen die Wand, Und draußen stumm in mich hinein. Nicht Nichts ohne dich, Aber weniger, viel weniger für mich. AnnenMayKantereit — Nicht Nichts**

      Следующие несколько недель превращаются в ад, хотя Питер думал, что хуже быть, чем на похоронах, уже не может. Тоска и апатия накрывают его с головой, и ночами сложнее всего — потеря чувствуется остро, будто бы загоняемая под ногти с каждым новым вдохом. Тоска сжигает и съедает его изнутри, но он все еще не может кричать на всю глотку, драть ее и наслаждаться болью, ибо всякая физическая лучше душевной. Было бы легче, если бы мог, но нет. Питер Паркер никогда не ищет легких путей.       Перчатка всегда лежит рядом с его подушкой, и когда становится совсем невмоготу, Питер проскальзывает ладонью в нее — это сделать несложно, ведь его рука меньше руки Старка — и пытается представить, что так касается кожи Тони, самого Тони. Его детище остается единственной ниточкой, не дающей Питеру окончательно потерять себя в горе.       Этой ночью хуже всего — сухие слезы душат, сон никак не идет, а теперь еще и тело взбунтовалось против Питера. В нем все еще слишком много гормонов, и есть потребности, которые нельзя слишком долго игнорировать, даже если скорбишь, даже если единственный человек, которому ты мог позволить со всем этим разобраться, больше никогда к тебе не прикоснется. Ибо его нет. Больше нет. И никогда не будет.       Питер снова накрывает ладонью перчатку, но думает, что она больше не сможет помочь — ее недостаточно, слишком мало, в нем уже выработалась резистентность к фантомным — выдуманным и нафантазированным — прикосновениям. Перчатка — механический суррогат присутствия Тони Старка в жизни Питера, и дальше будет только хуже и сложнее дышать и жить.       Питер переворачивается на спину, решаясь все же остаться в перчатке. Он закрывает глаза, ибо темнота в комнате недостаточная ему помощница, и прикасается перчаткой к своему лицу. Он делает это так, как делал Тони, повторяя его привычный путь — сначала под подбородком, жестом наставника, желающего подбодрить своего ученика, а после холодным железом касается своей щеки и скулы, возвращаясь на губы. Его дыхание сбивается, когда он слышит в шуме дико несущейся по сосудам крови шепот «да, вот так вот, хороший мальчик», и он приоткрывает губы на судорожном вдохе. Получается так, что он целует перчатку, и от этого кто-то пускает тысячевольтный разряд вниз по позвоночнику.       С закрытыми глазами кажется, что Тони здесь, и даже можно ощутить то, как кровать прогибается там, где он должен упираться коленями и одной рукой. Питер выгибается навстречу, как делает это всегда — ищет больше контакта, больше кожи к коже, больше Тони только себе одному, больше себя только для Тони. Он никогда и ничего не хотел больше, чем сделать этого мужчину счастливым. Да, в Тони было много темноты, в которой тот тонул уже многие годы, начал задолго до появления Питера в его жизни, задолго до появления Мстителей и Железного Человека. Но Питер не боялся этого, и он был решительно настроен если и не прогнать ее, то научиться загонять светом в самые дальние углы и удерживать ее там.       Из-под закрытых ресниц появляются первые слезы, но Питер не обращает на них никакого внимания, только дальше скользит перчаткой — на горло, ключицы и ребра. Этот металл нагревается с трудом, и от него все еще обжигающе холодного пускаются по всему телу мурашки, и дрожь, и спазмы.       Паркер привычно переворачивается, чтобы оседлать бедра любовника, — Тони никогда не протестует, — но ощущает под собой только перчатку. Он жмурится и молитвой шепчет имя Старка в подушку, захлебывается ним, умоляя о чуде или освобождении. Паркер делает его своим личным божеством, как было и при его жизни, но сейчас только острее чувствует себя в шкуре апостола, молящегося на мертвого Спасителя, вот только зная, что Старк не вернется. Ни на третий, ни на сто третий день.       Прикоснуться к божеству для него никогда не будет настолько реальным, как в первую секунду, когда он выскальзывает из перчатки и стягивает с себя пижамные штаны до средины бедра. Питер одним движением вгоняет себя в перчатку и будто бы впервые за столько дней может вдохнуть. Он давится воздухом, задыхаясь, чувствуя, как спазм идет по глотке вниз, и размашисто двигается, утыкаясь лицом себе в сгиб локтя. Переплетает свои пальцы с перчаткой, удерживая ее, и себя тоже. Но с собой он, кажется, опаздывает. Проходит точку своего собственного невозврата и обретает свободу в своем отчаянии. Питер осознает, что на следующие несколько недель он спасен настолько, насколько может спасти то, что его разрушает. Его новый механический суррогат дает ему надежду сойти с ума с наслаждением и без страха. Парень уже с нетерпением ждет следующей ночи, когда сможет взять в рот холодные пальцы. И если он зажмурится, сможет без труда вспомнить восхищение и похоть в горящих глазах Старка, его губы, шепчущие, что Питер — очень хороший мальчик. Вот даже сейчас он видит лицо Тони в миллиметре от своего. И Питеру это нравится, он, кажется, находит способ как вопреки услышанным и набившим оскомину обещаниям, что он обязательно забудет, всегда помнить — если будет достаточно часто вспоминать, вызывать в памяти образы, и голос, и смех, и запах мужчины, которого смог настолько сильно и беззаветно полюбить.       Рот парня широко раскрывается в немом крике и глаза распахиваются, но видят они перед собой только стену. Он волнами возвращается в реальность, но не позволяет ей себя затопить так, как произошло с облегчением и секундным счастьем быть рядом с Тони Старком.

***

      Случившееся ночью — чудо — помогает Питеру утром встать и собраться на учебу. Он желает тётушке доброго утра и даже завтракает вместе с ней. Он складывает в рюкзак помимо учебников еще и костюм, думая, что сегодня он достаточно живой для того, чтобы отдать дань уважения и благодарности тому, кого любит, вернувшись к их привычной жизни.       Питер понимает, что было лицемерно обвинять Пеппер в том, что она никогда не разделяла страсть Старка, и самому не прикасаться к костюму столько недель подряд, говоря себе, что без Тони больше никогда. Он не может отказаться от еще одной части себя, особенно сейчас, когда нашел способ вернуть другую часть, навсегда потерянную, как он думал.       Еще он вспоминает, что где-то Тони создавал свою голограмму и показывал ему, как с помощью Пятницы ней управлять. Как доводить практически до реальности собственную копию. После практически секса с перчаткой он вряд ли сможет испытывать больший стыд, но ради секундного наслаждения и освобождения он готов даже на неловкое (очень) сотрудничество с Пятницей. Возможно, они с искином смогут заключить взаимовыгодную для обоих сделку, кто знает.