сон разума

«Помнить — это лучшее, что мы можем» — слова выбиты над входом в больницу, но едва ли кому-то из пациентов доводилось прочитать эти строки; написаны они для врачей, новой и более практичной клятвой вместо устаревшего «не навреди». Ацуши не полагается на свою память, поэтому записывает: в 600 палате живет Акутагава Рюноске, он работал почтальоном, а потом его пес выплеснулся на ткань реальности черной тушью и пожрал все, до чего смог дотянуться, Акутагава назвал его Расемон и смеялся в голос, скармливая ему письма, пока его не забрали; в 601 по ночам плачет Изуми Кёка — кукла, которую она все время носила с собой, однажды ожила и перерезала ее мачехе горло; Акико Ёсано из 603 работала вместе с ними — а один раз дотронулась до больного, и у того из легких полезли желтые бабочки, много-много-много желтых бабочек, и она улыбалась, когда ее готовили к операции, и до последнего не отводила взгляд. У Ацуши полон блокнот чужих историй — и блокнот тоже чужой, оставленный кем-то в ординаторской еще до того, как он сам появился на пороге клиники. Доктор Мори советует «выбери себе заранее палату, пока еще можешь: я вот возьму себе 612 — из ее окон открывается отличный вид на море»; это шутка — у врачей в принципе странный юмор, у врачей, работающих здесь, юмор черный, пропахший антисептиками и кровью, Чуя хохочет и болтает ногами в воздухе, Дазай рвется прибить на какой-нибудь двери табличку со своим именем, Ацуши пока так не умеет — смеяться над собственным грядущим сумасшествием — но обещает научиться. А пока он записывает — никому не нужную исповедь никому не нужных людей: в 504 мурлыкает себе под нос Марк Твен — соседи услышали звуки выстрелов, а следом и в них появилось по паре отверстий; в 513 Эдгар По сидит, уставившись в стену, он однажды сказал «они попадают в книгу», и книга его открыла в себе бездонную зубастую пасть; из 506 порой можно услышать тихие всхлипы — Луиза Олкотт создала себе бога и поклонялась ему, а потом деревянный идол столкнул ее с крыши, ей никто не верил, пока за ней не полетели еще несколько человек. Дазай смотрит в его записи и треплет его по голове, больно зажимая пряди между пальцев, поясняя «был здесь один такой до тебя»; на вопрос «что с ним стало?» старший товарищ ухмыляется так, что ответ становится очевидным. Дазай уточняет «не пиши про меня», и Ацуши не решается спросить почему. Чуя наливает ему вина, не обращая внимания на робкие протесты, белый халат его весь в застарелых пятнах крови, сигареты закончились пару дней назад, а без них он быстро становится очень нервным; Ацуши ему первому рассказывает, что присмотрел себе палату в уголке шестого этажа — там нет окон в стенах, зато есть маленькое на потолке: можно лежать на полу и любоваться небом — синим, как сапфиры, не прикрытым завесой облаков; Чуя обещает принести ему подушку — и они вместе смеются, а новенькая медсестричка глядит на них с недоумением. Чуя предупреждает «не привязывайся к вещам», и Ацуши выкидывает в окно плюшевого тигра, подаренного Дазаем в честь первой проведенной самостоятельно операции, потому что ему кажется, что в свете луны тот двигает желтыми глазами; позже, правда, раскаивается, и долго ходит по побережью в поисках — не зная, что игрушку подбирает Мори и прячет к себе в шкафчик — до лучших или до худших времен. Чуя говорит «ну хватит ныть как плакальщица» и прицельно швыряется свернутыми перчатками, Дазай тратит на себя сотни упаковок бинтов и пытается повеситься на стетоскопе, Мори протирает старые граммофонные пластинки так, будто ему еще есть на чем их слушать, у новенькой — Люси, вспоминает Ацуши — перестают дрожать руки и взгляд становится острым, как скальпели под стеклом. Так продолжается до лета — летом безумие достигает апогея, вливается в распахнутые окна с запахом водорослей и западным ветром; Ацуши готов к нему и не плачет — но воет, уткнувшись лбом в острые колени: вещи не всегда оказываются вещами, то, к чему ты готов, может зайти сзади и похлопать тебя по плечу. Накахара Чуя был им коллегой, другом, наставником, а потом его напарник Дазай Осаму достал пистолет и поднялся в кабинет главврача, и зрачки у него были полны вязкой чернотой, вытекающей из глазниц, оставляющей чернильные следы на деревянном полу — и сам он никогда не был человеком, только чудовищем, порожденным измученным разумом, и он исчез, когда игла в руках Мори мягко вошла в висок, прикрытый рыжими волосами, усмехнулся жутко и осел расплавленной смолой; Ацуши оставляет последний листок бумаги белым, потому что у него не хватит сил ни написать, ни когда-нибудь об этом забыть; но он покупает новый блокнот и оставляет в ординаторской — может быть, у кого-то после хватит смелости это сделать для них. Может быть, у кого-то после хватит смелости сделать это для него. Чуя улыбается и смотрит на него глазами, как безоблачное июльское небо, — синими и пустыми.