Часть 1
19 сентября 2017 г., 13:18
— Знаете, зачем я здесь, сенсей? — осторожно спросила Сакура. В белом фарфоре плескался горячий мате на травах с горы Мёбоку, клубящийся пар мешал созерцать сосредоточенное лицо Пятой.
— Не знаю, — пожала плечами Цунаде. Белое тренировочное кимоно она даже не потрудилась застегнуть на поясе, волос не убрала — она была у себя дома, и перестроенное восточное крыло особняка Сенджу выглядело просто, дорого и свободно под стать своей хозяйке — выполненное в тонах светлого бамбука, уставленное вытянутыми сосудами и украшенное по восточной стороне в несколько ярусов низкорослыми деревцами бонсай — и одно из них сейчас находилось в неглубоком горшке у Пятой в руках. — Так зачем?
— Сенсей, иногда мне кажется, что я... — Сакура облизнула пересохшие губы: мята с Мёбоку горчила. — Что я как бы блуждаю в темноте...
— В темноте, — кивнула Цунаде, повернула бонсай к ней боком, скрупулёзно защёлкала ножницами. Драматичное начало разговора незаметно сгладилось, и Харуно пожала плечами, решила забыть на время про загноившуюся в сердце занозу.
— Как вы, сенсей? — съязвила: — Не отвлекаю вас от важных государственных дел?
— Договоришься ведь, — беззлобно сощурилась Цунаде. — Нормально. Госпиталь, медслужба, все дела. После чунинского распределения кругом какой-то бардак, не разобраться. Только бы новую команду на меня не навесили, — она вздохнула. — Где твой ненаглядный-то? — отпила чая, посмотрела насквозь янтарём; догадывалась, что вопрос зацепит, но её девочка оказалась умницей — даже виду не подала.
— Не знаю. По лесам, — ответила спокойно Сакура, махнула рукой — больше, мол, не спрашивайте, хватит с меня.
— А Сарада с кем?
— Оставила её у Хинаты на время миссии. Она и сама просилась погостить, они с малышкой Химавари отлично ладят, да и с Боруто почти не ссорятся. А Наруто с Хинатой, вы же знаете, всегда готовы... Нет, об этом я не жалею, Сарада — замечательный ребёнок...
— Я бы даже сказала, исключительный для Учиха.
— Она ведь и Харуно тоже.
Сакура замолчала, обвела ногтем золотой ободок чашки.
— Я до сих пор не понимаю, как так вышло, сенсей.
— Мы все когда-то ошибались в выборе, — мягко сказала Цунаде, наклонилась вперёд, осторожно погладила её по щеке, заправила за ухо палевую прядь. — Сейчас не время думать, когда именно — к тем развилкам мы уже не вернёмся. Пора строить что-то новое.
— Иногда я думаю, что не выберусь, — Сакура покачала чашку в ладони, взбаламутила зеленоватый осадок на дне. — А ещё я думаю, что... — руки похолодели, она несколько раз сжала-разжала кулаки — волнение накатило страшное, как перед первым боем. — Цунаде-сама, извините. Дайте мне пару минут.
— Сколько угодно, — Пятая откинулась на спинку стула. — Слушай, если нет слов — не объясняйся, я всё знаю и так. Давай, я тебе офуро растоплю? Попаришься, согреешься. Потом — массаж, как ты любишь. Потом поужинаем как следует, выпьем. — Она лукаво улыбнулась уголком губ. — Что скажешь? Утро вечера, как говорится.
— Да. Хорошо, — тихо сказала Сакура. Поднялась, прошествовала к раковине, увенчала своей чашкой небольшую башенку тарелок. Замерла, глядя на струю воды из крана, и тревога к горлу подступила такая, что затошнило. Цунаде расслабленно смотрела в окно, на россыпь жилых кварталов, на сумеречные скалы, никуда её не торопила, и Сакура решилась, наконец: — Сенсей?..
— М-м?
— Возьмите меня, сенсей.
Цунаде обернулась, посмотрела дикими, почерневшими глазами — Сакура испугалась было, что Пятая сейчас соберёт чакру в ладонях — в лучшем случае, а в худшем — мёртвым голосом прикажет выметаться, но та даже не шелохнулась и ровно, хрипловато от нежности сказала:
— Иди ко мне.
***
Чакру и движения своей наставницы Сакура чувствовала на расстоянии, а уж вблизи — ярко как никогда: она ещё по тренировкам знала наперёд, как Цунаде отреагирует на прикосновения, как подастся навстречу или уклонится, подстраиваясь под неё, и поэтому решительно оседлала прямо на стуле её крутые бёдра. Цунаде крепко взяла её за талию, не давая двигаться, устроила удобнее верхом — Сакура была ростом с неё, но легче, мышцы у неё были хоть и тугие, но не такие рельефные, меньше грудь и уже бёдра — сказывались занятия лёгкой атлетикой в противовес силовым нагрузкам, которые с юности практиковала Цунаде. Горячие руки Пятой легли Сакуре на поясницу, с нажимом погладили, заставляя чуть выгнуться; Цунаде не смотрела ей в глаза, только удерживала на себе и всё гладила-гладила ложбинку крестца, напряжённую спину, вздымающиеся рёбра, живот, легко и медленно. — Сенсей, посмотрите на меня, — попросила Сакура, отвела с её плеч русые распущенные волосы, обхватила точёное высокоскулое, как у всех Сенджу, лицо, потянулась к губам. — Стой, — Цунаде запечатала ей рот пальцами, — ты точно... — Сенсей, пожалуйста, — выдохнула Сакура, обняла её тесно, совсем впритирку, почувствовала, как наливаются роскошные груди Пятой, упираются твердеющими сосками. Чуть заёрзала, пытаясь унять горячее нетерпение, и Цунаде, угадав, подняла кверху одно колено, упёрлась в неё мускулистым подъёмом бедра — жилистая твёрдость так и просилась в начинающее влажнеть нутро... В первый раз Цунаде взяла её, не вставая со стула, в той же статичной позе: быстро расстегнула на Сакуре белые форменные ирьенинские шорты, скользнула рукой вовнутрь. Шорты сидели почти вплотную, ширинка в таком положении то впивалась между ног, то щекотала, распаляя ещё больше; Цунаде подумала мельком — стащить бы их сейчас, выцеловывая попутно коленки, икры, тонкие лодыжки с трогательно выступающей косточкой, спустить трусики по крепким белым ягодицам, но не стала, отодвинула вымокшую ткань, погладила там вкруговую, умело и бережно задвигала самыми кончиками пальцев. Задрала на одной груди топ, с удовлетворением свезла лиф — алый, с белым кругом посередине, никаких Учиховских огненных вееров. Обвела ещё раз эмблему, сильно смяла в требовательных, властных руках: — Всё ещё Харуно, значит? — А то, — раскраснелась Сакура. Пальцы Цунаде между ног становились всё настойчивее, то сжимали поверху, то замирали, обводя совсем невесомо — вокруг, дразня, задевали своды лона — чуть приоткрытого навстречу, уже неприлично влажного. — Сенсей!.. — Терпи, — хмыкнула Цунаде, взатяг расцеловала шею от ключиц до подбородка, а уж в губы легендарная Хокаге целовалась сладко и бережно, не искушённо по-женски, а скорее, по девчоночьи — так у Сакуры было лет в шестнадцать с Ино, когда им из любопытства вздумалось распробовать друг дружку. Одной босой ногой Сакура упиралась в пол, вторую завела Цунаде за спину, напряжение копилось со страшной силой, к тому же в лопатки упиралась твёрдая столешница, дрожало на блюдце деревце бонсай, которому так и не досталось должного внимания, а Хокаге была немыслимо терпелива со своей ученицей, хоть и сама разгоралась в ответ — Сенджу, Огонь... — Терпи, я сказала, — засмеялась в губы, и от бархатного, низковатого смеха Сакура чуть не упустила момент, вцепилась в неё наугад, запуталась пальцами в шнурке амулета. — Я же столько раз учила тебя выжидать, а, Сакура-чан?.. — Учили, — алая краска затопила Сакуре лицо до корней волос, стёрла со щёк почти незаметные бледно-золотые веснушки. Пот проступил у неё на лбу, на крыльях носа, приклеил к шее и вискам недлинные розовые пряди. — Так вспоминай, — Цунаде откинулась назад — Сакура уже не улавливала толком направления её движений, только чувствовала одно сумасбродное волнение пышного женского тела под собой. — Ирьенины должны быть терпеливыми. Выдержанными. А ты всегда торопилась. Рвалась. — Слова из Пятой выплёскивались ритмичными вздохами — вы же и сами еле держитесь, сенсей, вы же и сами, биджу вас задери, хотите. — Что в бой рвалась... что сейчас вот... — и обсекла, как свистом катаны: — Терпеть, ну! Сакура стиснула зубы, упёрлась обеими руками в спинку стула за плечами Цунаде — на предплечьях натужно проступили мышцы, посмотрела сенсею в сосредоточенное, одержимое лицо — не иначе, Хокаге и сейчас боролась в полную силу, боролась, как с себе подобной. Свою напасть, свою обречённость, свою Сенджу-химе Сакура разгадала ещё в юности — увидела, пропала, разожгла в себе зависимость чернее всех прежних, — что вы, куда там хвалёному Саске-куну с романтикой отступничества и скитаний! С первых дней своего обучения они с Пятой стали ближе, чем Сакура изначально предполагала — все их выездные тренировки, миссии в удалённых госпиталях, ночёвки в палатках, когда приходилось переодеваться друг при друге, мыться в одном офуро, — помилуйте, какое там стеснение, когда Цунаде могла беззастенчиво осматривать Сакуру, облегчать ей муки бесчисленных вывихов, растяжений, гематом, латать её наживую, приказывая — соберись уже, девочка, и вспомни, наконец, зачем я учила тебя бьякугоу; нежно смазывать швы, отдавать ей свою тяжёлую, бесноватую, но такую нужную в моменты истощения чакру. На покровительство и заботу Сакура отвечала как могла, её встречные порывы были — выбежать на вызов среди ночи самой, оставив Пятую спокойно досыпать скудные часы затишья, размять ей плечи после тяжёлого дня, протянуть необходимую бутылку саке. Тогда, в походном ирьенинском быту, где-то между смятыми постелями и операционным столом Сакура разглядела её истинную сущность, её сокрушительную энергетику, но сначала, конечно, глупо таращилась на тело, засвеченное случайно, когда наставница скидывала после схватки пропотевшую юкату, — выносливое, тренированное, притягивавшее взгляд подкачанными дельтами лопаток, крыльями рёбер, кубическим рельефом пресса. Сакура подумала тогда, что это тело предназначено для прекраснейшего из всего, что только было в мире шиноби, — для борьбы. И для любви. А ещё Сакура не могла не вздыхать, вспоминая мельком правую руку Пятой — Шизуне-сан, не могла ею не проникаться. Шизуне-сан так и осталась для неё неразгаданной тайной — красивая, несчастная женщина, образ мрачноватой утончённой икебаны в чёрно-лиловых тонах; Сакура помнила её — ирьенинская точность и выверенность движений, несомненные организаторские способности и неприхотливый характер, аккуратно подкрашенное бледное черноглазое лицо, платья по стройной фигуре с изумительными разрезами, в которых мелькали подвязки со стилетами. Стихийному таланту и страсти Цунаде она нужна была, как тихое равновесие, а Сакура по юности и впечатлительности полагала — ох и счастливица, должно быть, Шизуне-сан, столько лет странствий с госпожой Пятой, рука об руку, в одном гостиничном номере, не может же быть, чтобы они ни разу, ни разу... Правда открылась после, всё встало на свои места — печаль Шизуне-сан становилась всё глубже, Цунаде — всё беспристрастнее, и Сакура как-то ляпнула, сидя с Наруто в Ичираку: «А правду говорят, что Шизуне-сан обручена с Генмой?» «Какой там Генма, даттебайо! — фыркнул Наруто, уплетая рамен. — Сестрёнка Шизуне-то, знаешь, давно и безнадёжно в бабулю Цунаде... ой, — поперхнулся, — Сакура-чан, я не то совсем...» Сакура смотрела распахнутыми глазищами, не замечая выступивших слёз. «А... а Цунаде-сама что?» — спросила, обмирая, — боялась услышать что-то неожиданное. «Сестрёнка Шизуне для неё — племянница Дана-самы, не более. Память о клане Като или что-то вроде, — охотно пояснил Наруто, — да и не смотрит бабуля на своих... на ирьенинов. На учеников. Сакура-чан, ты чего? Ты... и ты тоже?» «Что за чушь! — сорвалась Сакура, посмотрела с ненавистью на свои нетронутые палочки, на остывшую порцию, на толпу чунинов у прилавка. — Откуда ты это берёшь?» «Извращённый Отшельник ещё и не то расскажет, когда нахлебается, — сник Наруто, посидел, повжикал молнией на оранжевой куртке. Аппетит пропал у обоих. — Сакура-чан, ты это, не говори никому...» «Да кому я скажу, — она выскользнула из-за стойки, — да биджу с ними, с этими Хокаге!» Биджу с вами, упорно повторяла Сакура, ей было семнадцать лет, у неё была необоримая тяга к победе, разбитое сердце и стёсанные костяшки пальцев. «...не смотрит она на своих...» В двадцать за ней была одна победа со всей Конохой плечом к плечу, перед ней — чёрный вязкий омут отчаяния; в двадцать один — вернувшийся скиталец и помолвочное кольцо на безымянном. «...на ирьенинов. На учеников. Сакура-чан, и ты тоже?..» А ещё десять лет спустя... — Сенсей! — выкрикнула она, схватила вперемешку чужие волосы, складки хаори, дёрнулась вперёд. Два пальца вошли в неё на всю длину — одной болезненной с непривычки, яркой вспышкой. Сакура повела локтем, опрокинула пиалу со стола, сжала Цунаде влажным бархатом; ножки стула нещадно царапали пол, бились о блестящее дерево. Следом — третий, быстро, ритмично, глубоко. Четвёртый... Пятая явно знала, что делает — в этих лихорадочных порывах было немерено мастерства, выученного не иначе как по трактатам любовных искусств и закреплённого насыщенной практикой, — о эти юркие пальцы, прижатые друг к другу и друг с другом согласные — и вместе с тем словно существующие по отдельности, эти удивительно подогнанные под внутренние толчки поцелуи, укусы, прилегание грудей — изгиб в изгиб, амулет из зеленоватой лесной яшмы с вырезанной меткой Огня, бьющийся Сакуре о подбородок; Харуно прикусила его за петлю шнурка и не выпускала изо рта, чтобы Цунаде не отстранялась слишком далеко. Они будто снова сходились врукопашную, возились в пыли полигона, на душистых брусьях додзё, и захваты у Цунаде были такие же, нападающие, перенятые у самых действенных дзюцу, — она слушала Сакуру, её буйный энерготок, и перед самым удушливым приступом привстала, опрокинула её прямо поперёк стола, не вынимая пальцев — в неубранную посуду, разломанные палочки, обрезанные с бонсая листья... Неяркая лампа мерцала над головой, кружилась, в голове всё мешалось — миссия, Саске-кун, сенсей, даже выдохнуть было страшно — ещё угораздит потерять сознание лёжа, по ногам растекалась такая слабость, что не опустить, не сомкнуть. Цунаде отняла руки, густо выпачканные в её соку, склонилась щедро, поцеловала её внизу — Сакуру аж выгнуло напоследок от тягучего импульса — а потом ещё раз в губы. — Тише, сердце моё, — сказала шёпотом, — я с тобой.***
— Знаете, зачем я здесь, сенсей? — раздумчиво проговорила Сакура. Исход ночи блаженно таял над Скалой Семерых. В разобранном футоне, пропахшем чистотой свежевыстиранного белья и лавандой, затаился синий сумрак. Цунаде помолчала немного, из одежды на ней ничего не было, только волнисто высохшие волосы разметались по подушкам — до офуро они всё-таки вчера дошли, а Сакура удобно устроилась между её чуть расставленных ног, лёжа щекой на её животе, вздымающемся от дыхания, — здесь ей уже смолисто пахло лесом и женщиной. — Не знаю, — Цунаде смотрела в потолок, раскинув руки. — Так зачем? — Иногда мне кажется, что я... как бы блуждаю в темноте, — объяснила Сакура. — Такое чувство, что кругом непроглядная чернь и я никогда, никогда не выберусь. Не справлюсь, — и проглотила нечаянное «без вас». — Может, здесь и темно, — Цунаде легко обхватила её за талию, притянула выше, — но мы всё ещё живы. Лик Конохи медленно светлел под топлёным золотом зари.
