Дроби

***

      Это был самый разгар лета. Удушливая жара загоняла маленьких детей в дома, не позволяя хоть на секунду появиться на солнце. Сальные тени падали на траву от худых вытянутых стволов деревьев. Итачи ждал, когда папа, радостный почти до безумия, будет ворчать и ходить туда-сюда возле двери в детскую, когда туда занесут маленький кулёк с ребёнком.       Но родители пришли задумчивые. Удручённое, заплаканное лицо матери навек отпечатается в памяти. Они несли его младшего брата так, будто тот сломается от любого нелепого касания. А потом не пускали в комнату. И слышно только, как они гулко ругаются за стеной, стоит только лечь в кровать. — Ему рано или поздно всё равно придётся рассказать! — в очередной раз вспыльчиво вскрикивает мать в соседней комнате.       Итачи не знает, что взрослые таят от него. Но ребёнок, напуганный шумом, заливается плачем. А родители всё ещё собачатся, пока младенец срывает голос. Он, может, совсем негромкий, но сердце кровью обливается, поражённое детскими слезами.       Мальчик на цыпочках крадётся в детскую, пока мать бьёт тарелки. Она не скандалистка, но это, видимо, очень что-то страшное. Что-то, что прячут от его глаз, будто ради благополучия. Итачи открывает дверь почти бесшумно, тихий скрип утопает в родительской ругани. Плач затихает.       Он подходит к кроватке с высокими бортиками. Внутри находится младенец, и сквозь зияющую пустоту между прутьями отчётливо видно огромные чёрные глаза. Мальчик застывает в двух шагах от колыбели, не решаясь приблизиться. Но любопытство сильнее. Итачи неспешно приближается к ребёнку, поднимается на мысочки, чтобы заглянуть внутрь. И там нет ничего такого, чтобы стоило скрывать. Пока взгляд не цепляется за отсутствие кое-чего.       У маленького-маленького Саске не хватает руки. Она будто обуглена, откусана, украдена. И на её месте нет ничего, что есть у него, мамы или папы. Что есть у детей с соседней улицы или школы. Как будто потерялся кусочек паззла.       Скандал на кухне утихает. Микото появляется в дверном проёме и смотрит на него. Кажется, она хочет закричать. Мальчик осаждает её одним движением руки. — Он такой же, — отрывисто бормочет Итачи, цепляясь за бортик кроватки, — точно такой же.

***

      Саске растёт. Он умён, красив, но одиночество не отпускает его из своих цепких объятий. Кому захочется дружить с одноруким? И какой-то мальчишка из старших классов очень мерзко дразнил его пиратом, пока художественно не получил в нос. Перед Учиха не стоило почём зря открывать рот.       Родители покупали протезы; стекло, керамика, металл — куча всего, что совсем не нравилось Саске. Эта рука была не его. Иногда и вторая не слушалась, будто кто-то другой завладевал ей на миг. Казалось, что существовал кто-то ещё, кто владел его недостающей рукой. Как в дробях — числитель и знаменатель.       Саске начал заниматься фортепьяно. Преподаватель только качали головой; пяти пальцев было недостаточно, чтобы профессионально играть. Мальчишке было наплевать. Стоило только руке коснуться клавиш, как она сама плясала. Рождались аккорды, взрослые поднимали на него шокированные взгляды. Он играл, может, не на уровне обычных детей. Но стоило уточнить, что с таким дефектом вообще трудно было заниматься музыкой.       И Саске поднимался по карьерной лестнице. К семнадцати годам он свободно давал концерты в хосписах и приютах, среди таких же склеенных детей. Не ходячих, или слепых. И эта музыка была живой. Но свои сонаты он ненавидел. Они звучали глухо, не хватало нот или тональностей. Это были произведения, которые невозможно сыграть в одну руку.       Со временем нападало отчаяние.

***

      Они впервые встретились на концерте в середине сентябя. Когда благоухание природы медленно угасало. Но Саске помнил только голос, который утонул среди тысячи других детских голосов. — Добивайтесь! — кричал тот таинственный человек.       И юноша отчётливо видел, как развевался под напором кондиционера пустой правый рукав его рубашки. У самого Саске не доставало левой руки.       Они пересекались на каждом концерте. Изо дня в день, из года в год. Ему — двадцать два. И отчаяние заполоняет каждый уголок сознания. Ни одна соната из тысячи начатых так и не стала полноценной. Саске носит очки, а суставы длинных тонких пальцев ломит после долгих часов игры. Он потерялся.       Он вздрагивает, когда в главном концертном зале Токио громко скрипит дверь за его спиной. Кто-то стоит там, сверлит взглядом затылок так настойчиво, что начинает кружиться голова. Саске смотрит на незваного гостя в полоборота, когда заканчивает насилие над инструментом. Он мечтает сыграть хоть одну свою собственную сонату, но в ней всё так же не хватает нот.       Наконец, спустя долгих пять лет, они встречаются лицом к лицу. И тот парень в кислотно-оранжевой рубашке смущённо держит свой полупустой правый рукав. Он блуждает по нему взглядом; светлые волосы, голубые, синие глаза. Хоть топись прямо тут и сейчас, как море слёз небесных девственниц. Саске не знает, как это назвать, но отодвигается, освобождая место на стуле.       Они не договариваются, что будут играть. Клавиши легко прогибаются под пальцами, и музыка льётся, ласкает уши. И два листа с недостающими нотами сливаются в одну сонату. — Соната лунного моря, — в унисон бормочут они, пока руки танцуют по фортепьяно.       На последнем аккорде комната тонет в вязкой тишине. — Наруто, — коротко зовёт его Учиха, тряхнув чёрными, торчащими во все стороны волосами.       Парень шокированно глядит на него, хлопает глазами наивно-наивно, готовый вскочить и убежать. — Не поверишь, у тебя на рубашке написано. Меня зовут Саске.       И уже нет сомнений, что они будут играть сегодня. Каждая сучка в этом грёбанном зале расплачется.       У Саске синие пальцы. Он играл столько, что почти не чувствует руку. Наруто бережно обхватывает чужую ладонь, и улыбка не сползает с его лица. Это — будто попасть в капкан. Настолько хорошо, опасно, растерянно, что Учиха совершенно не знает что делать.       Юноша осторожно целует посиневшие кончики пальцев, Саске заливается краской и старается одёрнуть руку. Наруто, возможно, сильнее. Хотя просто усталость сказывается, и сил не хватает даже вздохнуть. — Как дроби, да? — растерянно-смущённо бормочет парень, — а числитель-таки у нас ты?       Учиха сечёт шутку, отвечает лёгким кивком, и потолок крутится вихрем. Потому что Наруто целуется мокро и грязно. — Каждая сучка в этом зале сдохнет от восхищения. Потому что дроби, они, знаешь, из двух частей.