Связанные судьбы

Когда Мария попросила сына отнести коробку с картинами в дом, Леонардо непроизвольно улыбнулся: на лице Эцио промелькнуло лёгкое недовольство, но покорность, с коей он подчинился воле женщины, вызывала уважение. — То есть, ты станешь банкиром? — попытался завязать диалог Леонардо, время от времени ускоряя шаг, чтобы поспевать за быстро идущим юношей. — Ага, — после некоторой паузы ответил он и добавил, не оглядываясь, — а ты, стало быть, художник? Леонардо заметил, с какой интонацией было произнесено последнее слово. — Сложно выбрать что-то одно, — затянул он свою привычную, но от того не менее искреннюю волынку об архитектуре, медицине, биологии, живописи, музыке… После первых минут трёх его длинной и красочной речи Эцио заметно прибавил шаг, а в конце Мария Аудиторе восторженно осыпала творца комплиментами. Леонардо улыбнулся: он и правда хотел бы изменить мир, сделать его красочнее, светлее, ярче, но мало кто был способен понять его порыв. Благосклонно приняв восторги женщины, он одарил её сына изящным поклоном: — Надеюсь, мы ещё встретимся, — его серо-голубые глаза скрылись за пеленой задумчивости, а улыбка была овеяна туманом грусти. По безразличному взгляду Эцио художник понял: вряд ли они скоро увидятся вновь. И оба не подозревали, что ошибутся. Громкий и нервный стук в дверь — поздно для заказчика. Леонардо обернулся, и взгляду его предстал Эцио Аудиторе — растерянный, омрачённый, в странной белой одежде, так похожей на… Разумеется, Леонардо слышал о произошедшем утром. Разумеется, он был в шоке, хоть и не подвергал сомнениям святую убеждённость, что семью да Фиренце оклеветали. Однако подобная жестокость, предательство, отсутствие какого бы то ни были понимания о чести, достоинстве, справедливости — вызывали ужас и страх. Художник замялся: что он должен сказать? Как ему себя вести? — Эцио Аудиторе! — воскликнул он, разведя губы в столь частой улыбке. — Не ожидал так скоро тебя увидеть! Юноша рассеянно обвел взглядом помещение, даже не задержав взгляда на полотнах, что обычно вызывали шумные вздохи и преисполненные восхищения возгласы. Леонардо подбежал к нему, но резко остановился в нескольких шагах от массивной не по годам фигуры. — Ох… Боже, где мои манеры, — вслух отругал он самого себя. Эцио вздрогнул и перевёл на него свой мрачный взгляд. — Добро пожаловать, — искренне, тихо, без улыбки. Аудиторе хотел было что-то ответить, но подавился непроизнесёнными словами в тот самый миг, как Леонардо мягко обнял его плечи. В нос ударил сильный запах масляной краски, смешавшийся с одеколоном; длинные русые волосы кололи щёку, а тепло чужой груди вызвало в душе Эцио настолько сильную бурю чувств, что он мог бы разрыдаться прямо здесь и сейчас, немедля, сжав меж пальцев складки чужой одежды и зарывшись носом в шею. Бывший аристократ неуверенно положил руки на спину Леонардо и только хотел было водрузить голову на плечо, как молодой человек торопливо, но аккуратно отпустил его, сложил пальцы рук треугольником и вкрадчиво поинтересовался: — Чем я могу тебе помочь? В серо-голубых глазах, казавшихся еще светлее из-за полумрака, царившего в помещении, Эцио прочёл нечто, что утешило его сердце и из-за чего громкий голос перестал дрожать. Леонардо не выражал сочувствия, не скорбел, не жалел, не любопытствовал; единственным знаком, звучавшим как робкое «я понимаю», было объятие — рваное, неуверенное — «а стоит ли? можно ли?» —, но от чистого сердца. И Эцио был благодарен ему. За молчание. Леонардо не мог не заметить, как резко изменился юноша за прошедшие два дня. Смерть родных, несчастье, обрушившееся на некогда счастливую семью, подкосили прежде вольный, словно птица, дух, стерли самоуверенность, сквозившую в каждом шаге, и повесили на широкое лицо маску отчаяния и тоски. От веселого, живого, озорного мальчишки не осталось и следа: тот человек обратился в прах, вместе с телами отца и братьев. К художнику пришел не Эцио — а потерянный, обесчещенный, оклеветанный, униженный, растерянный, отчаявшийся, мечущийся, потерявшийся. Пожалуй, Эцио — того, что Аудиторе да Фиренце — Леонардо видел в тот день первый и последний раз. — Я хотел поинтересоваться: ты можешь починить это? — юный, новоявленный ассасин неуверенно протянул наручи со встроенным скрытым клинком. Глаза инженера лукаво блеснули: сметя все со стола, он принялся изучать механизм. Но спустя несколько мгновений осознал, что конструкция слишком стара: без чертежа, схемы или, на худой конец, руководства он рисковал всё сломать одним неловким движением. Однако стоило да Винчи увидеть протянутые свитки, заметить шифр, начать работу, он забыл обо всём в один миг, а на возмущённый возглас юноши пренебрежительно махнул рукой. Вспомнил о госте он далеко не скоро: пытаясь приладить механизм, Леонардо осторожно задел крючок, и лезвие стрелой метнулось в угол комнаты, неприятно лязгнув о пустую раму. Художник удивлённо воскликнул и обратил взор блестящих глаз на Эцио, сидевшего напротив стола в отдалении, ожидая увидеть ответную реакцию; но тут же губ его коснулась ласковая улыбка. Юноша спал; точнее, находился в забытьи — после пережитого он вряд ли смог бы уснуть, только отключиться от усталости и нервного потрясения. Молодой учёный невесомо, словно призрак, скользнул по комнате, поднимая вылетевшее лезвие, накинул на спящего ткань, которую он нередко использовал для драпировки — камин не был растоплен, а ночи во Флоренции уже становились прохладными —, и продолжил работу, бросая во время перерывов редкие взгляды на гостя. Закончено оружие было ближе к рассвету. Леонардо критично осмотрел итог, скрутил свиток, снова проверил механизм — идеально. Сочтя, что час уже достаточно ранний, чтобы разбудить молодого человека, художник подошёл к спящему — и замер, опустившись на одно колено и заглядывая в лицо. Мощный подбородок, уткнувшийся в ключицу; очерченные лунным светом скулы; покрытые дорожной пылью тёмные волосы, ниспадавшие краткими прядями на лоб; подрагивающие ресницы и сжатые губы с бледным шрамом, пересекающим их. Леонардо, забывшись, приподнял голову юноши, мягко поддерживая за челюсть. «Нужно будет создать картину с подобным сюжетом», — думал он. Мышление художника всегда отличается от мышления обычного человека: для творца, смотрящего на мир под другим углом, оценивающим ситуации с иного ракурса, подмечающего красоту и восхваляющего искусство, не существует многих рамок, которые ограничивают взор среднестатистического жителя столетия. Художник может ужасаться кровавой сцене убийства, но вместе с тем его привлечёт кровь, веером распластавшаяся на камнях, страх, написанный на лице жертвы, или поза тела, из которого ушла жизнь; в страдании он увидит томящую истому, а в счастье — пугающую жестокость. Для Леонардо существовала женская красота, изящество линий талии и бедер, округлость форм груди и выразительность подчёркнутых тенями глаз; но наравне с женщиной он принимал и красоту мужчины. Сила, заключённая в ширине плеч и мощной груди; крупная рука, уверенная и надёжная; чёткая линия тяжёлой челюсти и прямолинейность тела, стройного и высокого — художник не видел, не чувствовал, не испытывал в том ничего предосудительного. Общество не было способно заставить его перестать видеть красоту — только замолчать и восхищаться молча, не обличая свои чувства в слова. Да Винчи собирался разбудить юношу, но рука его, потянувшаяся к плечу, замерла на полпути; мягко коснувшись скулы, явственной и ощутимой, ладонь придержала голову Эцио, а на губах было запечатлено то, что поможет будущему ассасину пройти через многие перипетии судьбы — и все же ощущать под ногами твёрдую почву, которую он назовет «дружбой». — Готово! Негромкий, но требовательный тон и лёгкий, но непреклонный толчок в плечо вырвали Эцио из пелены сна. Юноша неохотно разлепил веки. — Я закончил! — Закончил… что? — Аудиторе мотнул головой, и размытое пятно перед глазами приняло облик улыбающегося художника, нависшего над ним. В голове резкой болью вспыхнули воспоминания, погасшие чувства, затопленные эмоции. — Ты починил? — оживился он. Леонардо кивнул: — Великолепный клинок, — он отнял руку, когда Эцио протянул ладонь за наручами, и лицо его приняло грустное выражение. — Но необходимо отрубить тебе безымянный палец. — Что? — Аудиторе непонимающе вытаращил глаза. — Прости, но владелец оружия должен доказать, что достоин его, — Леонардо взял заранее подготовленный мясницкий нож. Он, едва сдерживая внутри себя смех, наблюдал за ошарашенным взглядом ассасина, за его колебаниями и рваными вздохами; но когда Эцио решительно положил руку на стол и бросил резкое, уверенное: «Только побыстрее», — да Винчи проникся к юноше еще большим уважением и трепетом, нежели несколько часов назад. Он замахнулся. И всадил лезвие в угол стола, в опасной близости от смуглой кожи. Глазомер никогда не подводил художника. — Можешь оставить свой палец себе, — улыбнулся Леонардо, отдавая оружие Аудиторе. Тот похлопал длинными ресницами, растерянно принял дар и лишь через несколько секунд пришёл в себя; надев элемент доспеха, он проверил работоспособность клинка. — Великолепно! — вырвалось у него. — Бесспорно. — Спасибо тебе за… Речь Эцио заглушили грубый стук в дверь и вопли стражи. На лице Леонардо промелькнуло недовольство, смешанное с напряжённостью; улыбка мгновенно спорхнула с губ, а глаза потемнели, стал жёстче взгляд и насыщеннее — цвет. Аудиторе смущённо посмотрел на него, молчаливо прося прощения. Он открыл было рот, чтобы предложить план действий, как художник мягко вложил в его руки свиток: — Подожди здесь, хорошо? — нараспев, с дрогнувшей улыбкой попросил он; так обычно заботливый отец говорит с маленьким сыном, но Эцио почему-то послушался, не будучи в силах сдвинуться с места. Леонардо перебросился несколькими словами со стражником, после чего они ушли от входа. Ассасин, повинуясь шестому чувству, тенью проследовал за ними. Глазам его предстала картина, взволновавшая в нём океан эмоций за один только миг: стражник, от которого несло перегаром и чем-то приторным — мочой? —, с размаху пнул лежащего в траве художника под ребра, от чего последний слабо попытался защититься. — А теперь?! — с явным удовлетворением в голосе воскликнул стражник, добавив еще один пинок. Да Винчи болезненно согнулся, но на лице его была написана отчаянная решимость. Решимость, с которой возлюбленная отдает жизнь за дорогого человека. Решимость, с которой мать заслоняет своим телом дитя. Решимость, с которой друг делает шаг навстречу бездонной пропасти ради человека, которому он доверил свою душу. Эцио скрипнул зубами и обнажил клинок. В два шага сократив расстояние до спины мужчины, он, ощущая лишь плескание ядовитой и жгучей злости в наполненном до краёв бокале, с особым наслаждением вонзил лезвие точно меж рёбер. Стражник даже не вскрикнул: удивлённо выдохнул, прижал руку к расцветавшей, словно поздний цветок, ране — и упал наземь. Леонардо неловко поднялся; Эцио поспешил помочь ему устоять на ногах. — Спасибо. Впрочем, их грубость давно меня не удивляет, — взгляд учёного был мрачным и печальным; в нем не было ни обиды, ни злости — только тоска по несбыточному. После того, как были решены последние на эту бессонную ночь вопросы — отнесено тело, обсуждены чертежи, подведены итоги работы —, Эцио ещё раз от души поблагодарил художника. — Не стоит, — Леонардо устало отмахнулся; в окна проникали первые лучи рассветного солнца. — Тогда… Я пойду, — неуверенно произнёс Аудиторе. Да Винчи кивнул: — Да, конечно. Помни: тебе здесь всегда рады. И одарил юношу ласковой и тёплой улыбкой. Ушел из лавки художника Эцио едва ли не счастливым; его походка была лёгкой и уверенной, а грудь радостно наполнялась прохладой раннего утра: он чувствовал, что остался далеко не один, что есть человек, к которому он в случае крайней надобности может прибежать, как побитая собака, приластиться у ног и погреться у очага; что есть человек, который, не прося от него ничего, готов был подарить свою любовь и заботу, выслушать, прийти на помощь по первому зову. Ассасин надеялся, что сможет отплатить тем же. Он обрел настоящего друга в человеке, с которым был знаком всего два дня; но несмотря на столь малый срок, он ощущал, что их судьбы связались надолго.

17-19.09.2017.