Быки и овцы

Ламбо проснулась аккурат в половину одиннадцатого. Какое-то время она просто лежала и глядела лазурное небо, окаймленное облаками и деревьями, что покачивались на ветру, звонко тряся листьями. Воздух тихо проникал через полуоткрытую форточку и игриво трепал тяжелые темно-зеленые шторы. Громко тикали на подоконнике массивные и старинные позолоченные часы с резными металлическими розами. Ламбо лежала на своей огромной кровати, сонно моргала и смотрела в окно, пытаясь воссоздать в голове увиденный ею сон. Не получалось. Она последовательно прокручивала мысли взад и вперед, даже прикрыла глаза и попыталась уснуть, но сон все равно ускользнул. Более того, под окном громко гаркнула ворона, и еще несколько цветных фрагментов ускользнуло. Ламбо прикусила губу, перевернулась на бок и застонала в соседнюю подушку. Вот такие дела. Учила ее Хром управлять своим сознанием, учила, а все насмарку. В голове осталась лишь одна цветная движущаяся картинка – ночь, острая россыпь скал и злое бушующее море. Надо будет позднее посмотреть значение в соннике; то, что нам снится, обычно сбывается. Внимательнее изучать стоит символы за образами, а не сами образы. Ориентируясь на внешнюю составляющую можно сильно ошибиться. Например, приснилась братику Цуне корова, вламывающаяся в его дом на фоне лучей рассвета, так он в холодном поту проснулся. Десятый Вонгола вывалился из кровати и в одной пижаме понесся строчить указ об усилении охраны особняка; своей громкой беготней он разбудил гостившего на тот момент Реборна, Реборн отвесил Цуне пинок и агрессивно посоветовал глянуть сонник перед тем, как творить глупости. Цуна, потирая ушибленную попу, зашел в интернет и удивился найденному посылу: «вас ждут большой успех и процветание». А то, что успех получается немного буйный, списали на Варию. Вонгола вообще многое списывала на Варию. Непотребное, по крайней мере. Одиннадцатилетняя Ламбо еще плохо представляла, что такое «непотребное». Однажды она зашла в зал заседаний за порцией леденцов из общей миски и увидела, как странно разодетые женщины, точнее, странно раздетые женщины, танцевали на высоких каблуках и в колготках в сеточку. Их лица и голые обвисшие груди были в блестках и, судя по запаху, в шампанском. Губы в самых разных оттенках красного производили капризные звуки, как будто им больно, но не очень. Одна вообще видимо испачкала пальцы и засунула себе их глубоко в рот; почему никто не подал бедной салфетку? Ей и так очень плохо, наверное, стоит и качается без одежды на ходулях. Ламбо стало очень стыдно за Хранителей Вонголы, рассевшихся по креслам и наблюдавших за действом со стаканами жидкости, которую детям нельзя пить. Она открыла рот и воскликнула: – Братики, как нехорошо! Вы не ведете себя как джентльмены! Что бы сказала мама-сан, если бы вас увидела! На этом Ламбо быстро запрыгнула на стол к девицам, подошла к испачкавшей палец и протянула свой чистенький носовой платок. Девушка хлопнула огромными ресницами и приняла подарок с трогательной улыбкой и мурчащим «мерси». Затем Ламбо снова оказалась у двери и заявила: – Не волнуйтесь, сейчас Ламбо найдет вам халаты и тапочки. Договорить она, однако, не успела, потому что в дверь прилетел дорогой итальянский ботинок с криком покрасневшего Гокудеры: – Тупая корова, немедленно выметайся! Ламбо искала халаты и тапочки по всему особняку, но даже в своей комнате их не нашла. А когда она вернулась в зал заседаний, там уже был выключен свет и пахло чистящими средствами. Все куда-то запропастились, даже Гокудера не стал за ней гоняться, пытаясь вернуть свой ботинок. В тот вечер братик Цуна и его команда вообще куда-то испарились, и пришлось засыпать без сказки на ночь от Ямамото. Утром все про это почему-то забыли, и только добрая Кёко, хихикая в рукав, обронила, что «непотребное вспоминать не хотят». Так Ламбо и поняла, что это и было, оказывается, непотребное. Еще был случай, когда Гокудера застегивал платье Хару. У него были спущены штаны, будто он собирался в туалет, но не дошел, и сестренка прижималась к нему, задрав наверх юбку. Они громко дышали и кряхтели, и Хару говорила «да быстрее ты, дурак!», а Гокудера огрызался «сам знаю, заткнись» и утыкался в ее голое плечо. Видимо, у сестренки на платье была очень тугая молния, которая требовала, как говорил Реборн, командой работы, взаимовыручки и ругательств. А еще, наверное, Хару куда-то опаздывала и именно поэтому просила застегнуть побыстрее. Ламбо тогда сказала самой себе: «лучше мешать не буду» – и тихо ушла. В конце концов, если глупый Гокудера не справляется, то у Ламбо точно ничего не получится. Она только сказала Ямамото, что Гокудера застегивает платье Хару, и что там такая застежка, что они словно с ума сошли, и что сестренка торопится, а у глупого Гокудеры не получается, и вообще он там почти без подштанников, будто до туалета не добежал. Ямамото на это очень долго смеялся, даже слезу смахнул, и попросил ни с Хару, ни с Гокудерой, ни с остальными увиденное не обсуждать, взял даже самое честное-пречестное слово. Еще был случай, когда Ламбо проходила мимо покоев Хибари-сана и почувствовала запах паленых и гнилых цветов. Она постучалась (в противном случае Хранитель Облака прибил бы ее на месте), вошла, а в комнате стоял дым. В комнате плотной толстенной шторой стоял дым, а на ковре лежал Хибари-сан в шелковой юкате и почти мечтательно улыбался (Святая Дева Мария, какое странное выражение лица на нем). Ламбо не растерялась, обвязала своей жилеточкой нос и рот, вбежала внутрь и изо всех детских сил потащила Хибари-сана к выходу, потому что, о Боже, пожар! Ближе к выходу она почувствовала как голова стала ватной, захотелось тоже лечь и засмеяться, но тогда они с Хибари-саном точно бы пропали. Пол под ногами стал извиваться толстыми змеями, стены почему-то стали округлыми и выпуклыми, но Ламбо все же выволокла себя и Хранителя Облака из комнаты и с силой закрыла дверь. Мир вокруг все еще, казалось, плясал, но Ламбо добралась до кабинета Цуны (будучи все еще обернутая собственной жилеткой) и, ввалившись, доложила: – В комнате Хибари-сана много дыма, там ужасно пахнет и пожар! Братик, помоги, Хибари-сан почему-то улыбался и лежал на ковре, и он, наверное, угарным газом отравился, – она покачнулась, – и я отравилась. И упала. Цуна поймал ее, выскочив из кресла, взял на руки и, бормоча много нехороших слов, понес к Шамалу. Ламбо нехорошие слова знала отлично, лишь несколько поставили ее в тупик – марихуана, наркоман и бульбулятор. «Марихуана – это его девушка?» - сонно подумала Ламбо и отключилась. Доктор Шамал, посмеиваясь, попросил ее потом не задавать этот вопрос Хибари-сану. Ламбо быстро согласилась. В конце концов, произошло все как в том старом мексиканском фильме Бьянки, Бовино теперь это отчетливо видела. Мария Хуана проникла к своему любовнику через балкон (у их семей столетняя вражда), наговорила Хибари, что они вместе разрушат родовое проклятие, потом они голые пощекотались на кровати, затем оделись, Мария Хуана намазала другой помадой губы и поцеловала его, помада парализовала ее любовника, затем она зажгла ядовитые благовония и сбежала. Хибари-сан же остался лежать на ковре и улыбаться, потому что он любит Марию Хуану и такой, и все равно устроит так, что они поженятся. Однако, судя по всему, он передумал, потому что Ламбо его потом видела раздраженным и мрачным. Наверное, пока он лежал в лазарете, Мария Хуана уже успела выйти замуж. Понятное дело, что с ним о его невесте и говорить не стоит. Бьянки, плача над такими фильмами, повторяла, что разбитое сердце саднит больше всего. Кстати, вот Бьянки теорию Ламбо и услышала. Она умиленно вздохнула и сказала: – У тебя очень доброе сердце. Доброта в мире мафии далеко не всегда есть хорошо, поэтому Ламбо ушла после разговора в свою комнату и расплакалась. Она хотела бы стать умной или красивой, или опасной, а оказалась всего лишь доброй. Реборн, когда приходил, периодически кричал на Цуну в кабинете, что добро это слабость, что братик подставляет под удар Семью, что все уроки были насмарку, потому что ученик прыгал на одни и те же грабли. Цуна молчал, а молчание – знак согласия. Ламбо всегда не вовремя хотелось взять у братика конфет из миски «для гостей Вонголы», поэтому она тихо-тихо слушала за дверью и думала, что когда вырастет и станет сильной, то Реборна обязательно за это ударит. Ламбо не нужна была телепатия, чтобы знать, как чувствовал себя Цуна в эти моменты, потому что ее точно также несколько раз в месяц ругали. Любовь к сладкому есть слабость, капризность есть слабость, плохие оценки по математике могут в будущем стоить кому-то жизни, неусидчивых ждет неудача, невнимательные есть обуза, неуклюжие позорят Семью, и так далее. И Ламбо тоже старалась не плакать от обиды, она ведь так старалась, так старалась, но все равно не получалось. Иногда после подобных тирад Глопудера приносил ей данго; сладость быстро готовили повара именно по его просьбе. Неловко говорил проглотить слезы и заняться чем-то полезным и пододвигал к Ламбо целую гору данго на большой тарелке. Каждый раз, когда это происходило, Глопудера выжигал Пламенем замок на запертой двери в спальню Ламбо, куда она убегала громко реветь в подушку. Она шмыгала носом и говорила: «прости, что я такая никчемная», – а Гокудере потом становилось еще более неловко и он отвечал, старательно не глядя на нее: – Да брось, корова, еще вырастешь. К одиннадцати годам своей жизни Бовино Ламбо не была избалованной, отнюдь. Она была даже немного … зашуганной. Девочка с кольцом Хранителя Грозы пока еще не была полезной Семье, и она это остро осознавала. Ламбо на фоне других чувствовала себя жалкой, неидеальной и слабой. И-Пин ей всегда советовала держать выше нос, и выше нос маленькая Бовино держала, хотя ей часто хотелось убежать в свою комнату, закрыть дверь и сидеть там безвылазно. Однако так поступать было нельзя, Вонгола всегда на виду, нужно поддерживать статус. Ламбо и в тот день не хотела вставать. Сеньор Ананас в последнее время учил ее навыку стратегических пакостей. Каждое утро с начала занятий он спрашивал ее, что ей снилось. Всякий раз его разноцветные глаза с неподдельным интересом смотрели и поблескивали. Сеньора Ананаса было опасно разочаровывать. Сон Ламбо был огромный. Если бы это был киносеанс, он бы длился часа два, и в голове от этого сообщения извне осталась лишь сцена с океаном, скалами, ночью и злым ветром. Позор. Сеньор Ананас опять наколдует плотоядные кексы. Ламбо почистила зубы детской клубничной пастой, надела вельветовый комбинезон, кружевную рубашку под него, гольфы из хлопка и лакированные ботиночки. Затем гребенкой аккуратно причесала свои короткие кудри. Да, она одевалась под мальчика. Более того, вся Семья, за исключением Кёко, Хару, Бьянки, Шамала, И-Пин и мамы-сан, думала, что Ламбо – это мальчик. Бовино долгое время не могла понять причину распоряжения своего клана, зато это очень хорошо понимала Бьянки, поэтому секрет поддерживался. Мир мафии не очень добр к женскому полу; как правило, у девушек один путь – постель. Свадьба или стезя вечной любовницы. Вонгола в этом плане была оплотом феминизма и либерализма, потому что Лал Мирч, Орегано, Хром, М.М, Бьянки, Хару и Кёко все не были замужем, но занимали высокие должности. Более того, они этого добились профессионализмом, а не плотскими методами. Лал, Орегано и Бьянки так и вовсе являлись почетными боевыми агентами, побывавшими во многих перестрелках и вооруженных стычках. Ламбо побрызгалась детским одеколоном с ароматом яблок и направилась в сторону кухни, чтобы попросить на завтрак кружку какао со взбитыми сливками и оладьи с медом, но ее через несколько шагов перехватил Базиль и настойчиво направил в кабинет Цуны. «Кто бы ни напакостничал, это не я» – подумала Ламбо. Хотелось кушать. Надо было вспомнить сон до начала занятия с Сеньором Ананасом. В кабинете сидела женщина с большой грудью и проседью в рыжих волосах. Лицо и выпирающие холмы из декольте были бледными словно молоко и округлыми. Впрочем, само лицо было не очень красивым. Ламбо оценила гостью и мысленно предположила, что у Цуны в кабинете сидит англичанка. Братик кашлянул и заговорил, скрестив ладони на столе: – Доброе утро, Ламбо. Твоя тётя приехала, чтобы забрать тебя на несколько дней домой. Женщина улыбнулась и поздоровалась. – Домой?.. – удивленно переспросила Ламбо. – Да. В коммуну Бовино. Регион Апулия, провинция Фоджа. Вы выезжаете сейчас, твои вещи уже упаковали. Ламбо опять захотелось расплакаться, и Цуна это почувствовал. Он улыбнулся гостье: – Сеньора, я надеюсь, что вы не будете против задержаться у нас на полчаса. Путь не самый близкий, ребенок еще даже не позавтракал. Она дала согласие, и Ламбо, быстро поклонившись, понеслась запихивать в глотку свои оладьи и захлебываться какао со взбитыми сливками. Слуги не стали спрашивать, почему она дрожит и плачет. Просто ей опять ничего не сказали, просто она все еще пешка, несносный ребенок. От нее избавляются. Ламбо заставят выйти замуж или что еще похуже. Мысли роились в голове, и все они были неприятными. Ламбо умылась, высморкалась и вышла к ожидающей госпоже-англичанке. Беспокойства о полузабытом сне вылетели из головы. Она не была в своем родовом гнезде с отправки в Намимори, и столько же времени никого из родственников не видела. Перспективы пугали. Они еще даже не уехали, а уже хотелось вернуться.