Быки и овцы

Дети Бовино всегда были … казусом. Запутанным сложным случаем. Если с их отцом все было понятно, то с ними дела обстояли не так просто. Стеффен когда-то был волшебником и алхимиком, немного сумасшедшим гением, который умел смотреть на значимое, но простое, и видеть в этом вечное. Древесина его волшебной палочки (ясень, гибкая, двенадцать дюймов) отражала это. Ясень, в конце концов, символизирует божественную природу человечества. Считается, что это дерево способно даровать ясновидение, но только владельцу с чистыми помыслами. Были ли они у Стеффена чистыми? Однозначно. Сердцевина с волосом единорога наименее других склонна к Темной магии, и это значительно усилило волшебный эффект. Число двенадцать тоже имеет мощную подоплеку: двенадцать часов как одна половина дня, столько же часов как другая половина, двенадцать месяцев в году, двенадцать апостолов. Символ цикла, символ начала и конца. Гибкость палочки – способность к адаптации в любых условиях. Мастер, изготовивший её, посмотрел когда-то давно в совсем еще детские глаза Стеффена и сказал ему, что тот обречен на очень интересную жизнь. В китайской культуре пожелание «интересной жизни» это проклятие. Стеффен был с этим согласен. Его первая машина времени должна была лишь переместить своего создателя вперед на несколько месяцев. Время всегда течет дальше неумолимой неторопливой рекой, для него это натурально. Однако, что-то пошло не так во время процесса, и горе-изобретатель перенесся на пару столетий вперед. Пришлось выживать в изменившемся мире и искать путь обратно. Он нашел этот способ и вернулся, но прибор сломался, обдав зельями, магией и битым стеклом с нацарапанными рунами. Именно тогда Стеффен умер и воскрес не-человеком. Никто не назначал его Проводником Времени, он сам придумал себе этот титул, отрицая свою божественную сущность в слезах, боли и апатии, скорчившись на пыльному полу своей алхимической лаборатории. Он потерял что-то в себе, что-то необъяснимое и важное, и на замену пришло что-то еще более необъяснимое и могущественное. Стеффен испугался. Попытался сбежать от самого себя, попытался снова стать человеком, но новая сущность лезла из всех щелей. Трудно быть богом, да, Стеффен? Когда он колонизировал планеты, в одиночку, ведомый собственным миссионерством, существа-аборигены смотрели на те чудеса, которые он творил, на свет рожденных и мертвых звезд в его глазах, и называли его богом. Стеффен, несмотря ни на что, верил в Христа. Бесполезно было говорить инопланетянам об апостолах, о Понтии Пилате, о великомученниках; для них Библия была дальше, чем далекая-далекая Земля. Стеффен после третьей планеты перестал нести цивилизацию в отдельные уголки вселенной. Он отрицал себя и боялся одиночества. Короли стоят с советниками, со своими королевами, наследниками и армией. Даже китайские императоры, «избранные самим Небом», так стояли. Каждый бог одинок. Даже если их несколько. Дети были спасением Стеффена. Его собственные Гераклы, Перси Джексоны, Клариссы, и так далее. У праотца рода Бовино было действительно много детей. Он предпочитал даже больше не считать, а то на него накатывала глубокая меланхолия. Нет, он их всех любил, и помнил имена, держал зачарованный календарь, который напоминал ему о днях рождения. В большинстве случаев эти дети выросли без него в отцовской роли. У кого-то были отчимы, кто-то был усыновлен, чьи-то матери так и не вышли замуж. Другое дело, что кровно, духовно и магически дети были Бовино, то есть каждого из них ждал свой собственный жизненный квест (который они могли провалить и иногда проваливали), свое смертельно-опасное приключение, а после ждала работа поддержания порядка во вселенной, самая разная, на любой вкус. Дети к своему отцу относились по-разному, но никто его не ненавидел. Видимо, гены давали кое-какую дальновидность. И хорошо, а то случился бы тот самый апокалипсис, который лже-пророки регулярно предсказывали. (…) Хорошо, что некоторые дети награждены способностями адаптации к любому жизненному трюку-выверту и солидным спектром воображения. Ламбо, к счастью, этими двумя качествами обладала, поэтому ее ничуть не смутил тот факт, что она побывала в настоящем космическом корабле в соседней галактике в далеком-предалеком будущем, что она волшебница, и что дядя Стеффен на самом деле божество. Ее куда больше удивил салат «Гибкий Пфу-Пань», потому что для универсального лекарства он оказался слишком вкусным. За иллюминатором плавал космический дельфин и миролюбиво махал хвостом, а Ламбо смотрела на двигающиеся фотографии с ее биологическими родителями и ничего не чувствовала. Это было странно. По идее, Ламбо должна была испытывать тоску, должна была мечтать об их улыбках и об их прикосновениях. Дядя Стеффен извинился: не смог спасти их. Почему не смог, маленькая Бовино не стала спрашивать. Или, лучше сказать, маленькая Поттер? Ламбо устало потерла глаза. На фотографии Джеймс и Лили смеялись, кружась то ли в осеннем вальсе, то ли в осеннем танго, солнечные, милые и влюбленные. Делал ли Ламбо плохой дочерью тот факт, что она не мечтала о них? Ей было … ей было некогда и незачем. Выросла она на коленях у мамы-сан, на коленях у Бьянки, Хару, Кёко, Цуны, Такеши и остальных. Она оказалась дочерью полка, и это не было плохо. Ламбо не помнила ничего ни о Лили, ни о Джеймсе. Впрочем, ей всего год был, когда их убили … Это слово горчило на языке. «Убили». Если бы они остались живы, вместо Ламбо жила бы Агнесс; тогда Такеши не читал бы ей на ночь, Цуна не гладил бы по голове, не завязалась бы дружба с И-Пин, и так далее, и так далее. Ламбо не жалела о своей прожитой маленькой жизни, но, глядя на фотографии своих биологических родителей, милых и мертвых, погибших за нее, она думала … она думала, что могла бы тоже кружиться с ними в их осеннем вальсе или танго. Она думала, что мама-Лили пела бы ей на ночь, а папа-Джеймс сажал бы ее себе, маленькую совсем, на шею во время семейных прогулок … Однако, что поделать, их не вернуть. Ламбо сглотнула ком в горле. Права была сестренка Хару про сослагательное наклонение, от него только грустно в итоге становится. Девочка закрыла фотоальбом и помахала рукой космическому дельфину. Ламбо не являлась чистокровной Бовино, если так можно выразиться. Ни мать, ни тётя со стороны матери не знали Стеффена, но Стеффен был им далеким-далеким родственником. Маленькая Ламбо приходилась ему такой же очень-очень далекой родственницей; если сильно уточнить, то племянницей. Это было странно, но в мире вообще все странно. Дядя Стеффен включил ее в клан, придумал имя и, вот, вуа-ля, началось существование формального «мальчика» Бовино Ламбо. Зачем маскарад? Зачем фарс с переодеванием? Кузены-Бовино помогли, конечно, несколько изменить внешность ребенка, сделать кожу, лицо и волосы чуть более итальянскими, но весь волшебный мир все еще искал Девочку-Которая-Выжила. Ламбо будет защищена от возможных махинаций с ее участием, и Воландеморт (собиравшийся возвратиться), конечно, станет в свое время подозрительно поглядывать на андрогинного итальянца, но тот же парень, так? Девочку-итальянку с глазами Лили, рассекретил бы кто угодно, а вот на мальчика станут смотреть только любители конспирологических теорий и параноики. Будучи парнем Ламбо сможет спокойно жить, по крайней мере, несколько лет. Это не будет сложно. Маленькая Бовино всего лишь не станет отращивать волосы, носить юбки и говорить о себе в женском поле. Мальчишеская одежда и обувь сделают свое дело. И потом, она ведь всю жизнь практиковала переодевание в противоположный пол. Конечно, Ламбо провожала печальным, немного завистливым взглядом красивые платья, но она прекрасно знала свой долг. На Антигоне-6 она могла ходить в чем угодно. Дяде Стеффен пришлось покинуть космолет утром; Несси, по его словам, улетела еще раньше, но на космолете все равно осталась кое-какая компания. За завтраком Ламбо впервые познакомилась со своими некоторыми кузенами. Их звали: Юджин, Мельпомена и Клэрвоён (с ударением на ё; можно просто Лэр). Юджин выглядел как человек-шкаф, он казался огромным, широкоплечим, мускулистым и напоминал этим Арнольда Шварцнеггера. Его кожа была золотисто-смуглой, а улыбка светилась как в рекламе зубной пасты; темно-каштановые волосы кудрями опускались до плеч, желтые глаза, обрамленные густыми ресницами, улыбались, а под левым глазом так и вовсе игриво сидела аккуратная родинка. Он был одет в желтую спортивную майку, свободные штаны и кеды. Сестренка Хару сказала бы про него что-то вроде: «секс-звезда». Ламбо не была уверена, что такое «секс», но сама фраза звучала как комплимент. Если Юджин выглядел полным жизни и, в прямом смысле, солнечным, то Мельпомена казалась лунной. Она была альбиносом, с характерной бледной кожей и белоснежными волосами по пояс, прямыми и тяжелыми, заправленными за аккуратные уши, в которых блестели тяжелые на вид серьги из горного хрусталя. Густые брови напоминали крохотные облака, а пышные ресницы создавали ощущение, будто они сделаны из снега. Ее длинное закрытое платье в пол с пышными рукавами переливалось перламутром. Ламбо примерно так представляла себе в сказках Андерсена Снежную Королеву. Лэр (Клэрвоён) был инопланетянином, и это сразу можно было определить по его высокому росту (метра эдак два с половиной), сиреневой коже, длинным пальцам, лысой голове и по большим глазам, устроенным по-человечьи, но выглядящим как у мухи или стрекозы. Впрочем, Лэр внешне этим от человека и отличался, и та же сестренка Кёко назвала бы его очень красивым. На нем было длинное худи грязно-розового цвета, обтягивающие штаны и полусапоги какого-то космического дизайна. Ламбо пересеклась сначала с Юджином и Мельпоменой, но первым, с кем она познакомилась, оказался Лэр. Дело в том, что когда девочка вошла в помещение, именуемое столовой, (хотя там обслуживали всех роботы, прямо как в кабинетах дяди Стеффена), то она застала там спор. – … потому что кое-кто идиот! – раздраженно ткнула рукавом (пока что) незнакомая молодая женщина в незнакомого молодого мужчину. – Если ты на меня намекаешь, – добродушно рассмеялся тот, – то, Мэлли, милая … – Не называй меня «Мэлли»! – … ты ошибаешься. Я позволил скалозубой вырвиглотке подобраться так близко, потому что у меня был план. – Плохой план, просто омерзительный! Тебе чуть руку не отхватили, а кому потом ее присоединять? Мне, конечно! – О, Мэлли, – он широко улыбнулся, – ну, право, ты так очаровательно беспокоишься. – Приземленный мужлан, не называй меня «Мэлли»! – раздраженно оскалилась альбинос, спрятала лицо за рукавом и покраснела. Ламбо нерешительно остановилась в дверях, подумав, что прерывает что-то взрослое и личное. Сиреневый инопланетянин приветливо махнул рукой в свою сторону, пригласив жестом присоединиться. Ламбо кивнула, все так же нерешительно подошла и села на соседний стул. – Привет, малышка, я Клэрвоён, но все зовут меня Лэром. Прибыл с Плутона во время эпохи Второй Колониальной Волны. Те двое, Мельпомена и Юджин, земляне. Мельпомена родом из начала двадцатого века, а Юджин прибыл с Первой Космической Колониальной Волны. Они всегда как кошка с собакой. Кажется в двадцать первом веке, откуда ты пришла, этих двух можно определить выражениями «семпай» и «цундере». Ламбо попросила у робота-дворецкого какао со взбитыми сливками, яичницу на тосте с хорошо прожаренным беконом и небольшую миску теплой фасоли в томатном соусе. Кажется, это вроде называлось в определенных кругах почти что типичным английским завтраком. Когда ей подали заказанный напиток, Ламбо сделала пару глотков и только тогда позволила себе спросить (перед задаванием вопросов нужно предварительно посоображать или хотя бы проснуться, так говорил Цуна): – Как вы поняли, откуда я? – Можно на ты, – сказал Лэр, усиленно протыкая какое-то неоново-зеленое щупальце на своей тарелке. Проткнул, запустил себе в рот и очень аппетитно им похрустел. У Ламбо заурчало в животе. – В мои обязанности входит управление кораблем, когда я на нем оказываюсь. Конечно, Антигона-6 работает на технологиях, которых не было в мою эпоху, но я знаю достаточно, чтобы задавать курс и следить за обстановкой. В каюте управления есть специальные индикаторы, которые показывают кто откуда пришел. На нескольких планетах у Бовино есть по базе, поэтому корабль не используется как проходной двор. Тут, скорее, проходят длительные встречи между соклановцами. Именно поэтому Мельпомена и Юджин все еще спорят. – А почему они спорят? Тут робот въехал в комнату с ее заказом, и Ламбо так увлеклась едой, что не услышала ответа, хотя он был. Лэр, пожав плечами, сказал: – Со стороны видно, что они друг друга любят. Инцест, когда ты Бовино, штука серьезная, мы ведь живем в рамках своих организмов и эпох, но при этом постоянно путешествуем во времени и пересекаемся между собой; то есть, мы смертные и бессмертные одновременно. Если войдешь в роман с Бовино, это продлится навсегда в прямом смысле слова, хотя бы потому что если в одном периоде времени вы расстанетесь, то в любом периоде совместного прошлого все еще будете вместе. В прошлое придется неизбежно возвращаться ради заданий, и с уже бывшей пассией (которая там еще нынешняя, или с которой еще ничего не началось) надо будет опять расставаться. Поскольку в прошлом отношения на другом уровне, то путешественник несправедливо разобьет сердце партнеру или растопчет его надежды, а партнер пока еще невиновен в том, что будет в будущем. Каждый ребенок Стеффена существует везде и нигде, потому что время и пространство с веками меняются, а каждый Бовино меняется в своем независимом ритме. Все мы смертны, и старость придет, но у каждого она своя. Ты можешь покинуть свою эпоху и двадцать лет скитаться в космосе и не постареть ни на день, а можешь вернуться с седыми висками и морщинами. Кроме того, будущее – штука очень пластичная; эффект раздавленной бабочки очень опасен. В общем, все довольно абсурдно, сюрреально и парадоксально. Не думай пока об этом. В любом случае, Ламбо и так была слишком сильно увлечена едой, чтобы что-то услышать помимо собственных мысленных комментариев а-ля «м-м-м, как вкусно». И хорошо, а то пришлось бы спросить, что такое инцест и что такое «эффект раздавленной бабочки». (…) Мельпомена после общего завтрака обязалась в ближайшее время обучить Ламбо всему необходимому для поступления в Хогвартс (магической аристократической мишуре, ехидно сказал Юджин, за что получил горшком с петуньями). Оказывается, она как раз недавно окончила эту магическую школу. Мельпомена обучалась на Рейвенкло, поэтому знала достаточно о каждом «факультете» и беспристрастно могла объяснить плюсы и минусы поступления в каждый из них. В конце концов, когда она обучалась, еще даже не возникло угрозы в виде Гриндевальда, поэтому определенный престиж был везде, а кровный пуризм не приписывался только Слизерину. Юджин не обладал магией, но блестяще владел Пламенем Солнца, поэтому пообещал Ламбо тренировки. В конце концов, большая редкость, когда человек способен управлять магией и иметь собственный духовный огонь; по этой причине мафия и магический мир сосуществовали параллельно, но не пересекались. Ну, практически. Ламбо подозревала, что Реборн и Вайпер могли быть сквибами, потому что первый был способен читать мысли (то есть, являлся натуральным легиллиментом, как объяснила Мельпомена), а второй/вторая(?) … второе … использовало телекинез. Лэр просто загадочно улыбнулся и спросил, не доводилось ли малышке Ламбо когда-нибудь метать коктейли Молотова. Стеффон не без веселья подозревал, что Хогвартс после таких репетиторов для его дорогой племянницы прежним точно не останется. (…) Цуна проснулся утром с похмельем; то есть, он проснулся, ничего не понял, свалился сонный с кровати и подумал о смерти. Тяжелый торшер на прикроватной тумбочке выглядел соблазнительно для суицида путем удара тупым предметом … Впрочем, поскольку голова у Цуны тоже была тупая (как часто напоминал Реборн), тупой предмет в виде торшера все же мог вступить в неправильное взаимодействие с тупым черепом в состоянии покоя. Или нет. У Цуны всегда хромала в школе физика. Через несколько минут он худо-бедно пришел к неутешительному выводу, что мыслит и за сим существует; значит, его ждет метр документов на рабочем месте, а может даже целых два. Возникла мысль позвонить Занзасу и сообщить ему, что умирает и оставляет Вонголу на него, но вместо этого Цуна отправил голосовое сообщение, добавив «тварь варийская, что же ты в Битве Колец так подкачал». Тошнило, хотелось пить и в отпуск. Очень-очень хотелось в отпуск. И тут у него в голове взвыла Интуиция. Цуна едва добежал до туалета и с большим облегчением повис на «белом коне», выпуская туда все свои насущные проблемы. Затем он поднялся на слабых ногах и, прямо в одежде, залез под холодный душ, прихватив с собой зубную щетку и пасту. Интуиция била т-р-е-в-о-г-у. Она шептала на подкорку мозга, что Гокудера вчера так никого и не отправил в особняк Бовино, что Ламбо домой (то есть в Вонголу-манор, в ее настоящий дом) не отзвонилась, и что Цуне следовало раньше обеспокоиться Семьей близких, пусть и нейтральных, союзников. – Да, Цуна, – сказал он сам себе, – какого черта. Под холодной водой он очень быстро пришел в себя. Затем пришлось высушиться, переодеться, причесаться и надушиться, и только потом сделать звонок Базилю, чтобы тот подготовил машину (и закончил бумажную волокиту своего шефа; иногда можно). Пока Цуна ждал, он успел послать еще одно голосовое сообщение Занзасу о том, что лично собирается броситься в дружелюбный тыл, и что кольцо для Одиннадцатого лежит в фальшивой книге с обложкой «Капитал» в минибаре кабинета нынешнего главы. (Минибар замаскирован, но уж хороший виски Занзас всегда найдет). Цуна надел бронежилет, солнечные очки и часы, и почти вышел из комнаты, как тут раздался голос из окна: – Никчемный ученик, до меня дошли слухи, что ты офигел. Десятый Вонгола замер и медленно повернул голову: – Реборн? – Кто же еще, – хмыкнул хитман и мягко спрыгнул с подоконника на пол из резного дерева. Удивительно, но он сделал это абсолютно беззвучно. – Сходишь с ума от нервов из-за Ламбо? – Да, – сглотнул Цуна и мысленно чертыхнулся. Всегда Реборн видит его насквозь. – Бовино прислали тебе вчера письмо, – нарочито нейтральным тоном сообщил Аркобалено Солнца. – Если бы ты удосужился сделать свою бумажную работу, мог бы не рвать на себе седые волосы. Цуна вздохнул и запустил руку в свою взъерошенную шевелюру. Помолчав, он сказал: – Моя интуиция сегодня сошла с ума. Ламбо в опасности. – Члены Вонголы всегда в опасности, особенно Хранители и ты. – Да нет же. Там … другая угроза. Реборн вздохнул. Ох уж этот Цуна и его большое сердце. – Ламбо едет учиться в частную школу для одаренных детей, – сжалившись, сказал Аркобалено. – Может вернется на рождественские каникулы. Бовино обещали, что там ребенок будет в безопасности. – Откуда такие сведения? – хмуро спросил Цуна. – В том самом письме прочитал. Оно лежит на твоем письменном столе в одной из высоких стопок. Если хочешь прочитать его, надо просмотреть остальные документы. Цуна благодарно кивнул ему, затем раздраженно выдохнул и направился в свой кабинет.