Быки и овцы

Цуна и Стеффен сидели в кабинете у Десятого босса Вонголы и пили кофе. Савада массировал пальцами переносицу и теребил зубами нижнюю губу. Громко тикали часы, тихо дышали люди, едва слышно гудел кондиционер и слегка двигал старинные парчовые шторы – ранняя осень в Италии была едва ли холоднее, чем лето. Две чашки пенистого кофе (капучино и латте) с рисунками из корицы сверху и кокетливыми кубиками тростникового сахара; блюдечки с позолоченными резными каемками, любимый сервиз самой Даниэлы. Высокие стопки документов на краях стола. Луч света из окна на пресс-папье из оранжевого сердолика. У молодого Десятого рубашка застегнута на все пуговицы, тугой светло-коричневый галстук, часы и изысканные в своей дорогой, но неброской элегантности запонки. Нервный вид Цуны выдавала только его бледность. Он сейчас не очень был настроен на полагающиеся дипломатические расшаркивания, больше всего ему хотелось громко вздохнуть и устало, многозначительно протянуть: «ну и дела!» – и, конечно, сложив полномочия на Занзаса, уйти в бессрочный живой отпуск. Вместо этого он вынужден был сидеть напротив самого загадочного человека на Земле и следить за тем, как его, Цуны, собственная психика пакует чемоданы и уезжает далеко-далеко, может быть даже нахер (он думал еще пару лет назад, что таинственнее Аркобалено, Талбота и Кавахиры никого и ничего нет. Ха!) – Волшебство действительно существует, Ламбо относится к конклаву чародейского сообщества, а еще он, ох, – язвительно, – она! Она является мессией, которая скрывает свою личность ради собственной духовной и физической безопасности. Я все правильно понял? – Я есть божество, управляющее временем, – хмыкнул Стеффен. – Это сейчас была шутка а-ля «а я розовый пони с волшебным рогом» или что? – Или правда. Цуна в сердцах выругался, засунул руку под стол и с видом фокусника, достающего из шляпы кролика, предъявил свету початую бутылку очень хорошего коньяка: – Вы не возражаете? – исключительно этикета ради поинтересовался Десятый и плеснул себе в капучино два сантиметра. – Будете? – Не откажусь. Первая встреча тет-а-тет главы Бовино и главы Вонголы прошла успешно и благоприятно для обоих сторон, причем настолько благоприятно, что Реборн даже удивился. Однако его попытки разузнать подробности у ученика были пресечены на корню; никто так и не понял, о чем разговаривали Цуна и Стеффен, сидя в закрытом кабинете около трех часов; даже подслушивающие устройства дали загадочный дружный сбой. На слишком прямолинейные вопросы Десятый отвечал задумчиво: – Я дал клятву, – и его взгляд опускался на собственную руку, на которую в ту встречу невидимой, некогда золотистой тяжестью, легли нити Непреложного Обета. (он забыл спросить у Стеффена, откуда появилось андроидоподобное существо в кабинете как третье нейтральное лицо для ритуала магической клятвы, но это, пожалуй, лучше списать на волшебство. Теперь он не без ехидства многое мог списать на магию). (…) Альбус Дамблдор предпочитал пить крепко заваренный Эрл Грей с двумя кубиками сахара для бодрости тела и духа перед важными собраниями и во время большого стресса. Для спокойного мирного времени он просил заварить себе чайник Улуна и принести вместе с ним лимонных долек или овсяное печенье. За завтраком он выпивал тирольский горячий шоколад по специальному рецепту с большим количеством взбитых сливок. Поздним вечером после распределения первокурсников его потянуло нарушить собственную рутину и налить себе рюмочку Лимончелло, попросив у домовых эльфов для закуски какое-нибудь пирожное, может меренгу. Причиной для успокоения нервов было не отсутствие Агнесс Поттер в Хогвартсе, а реакция преподавателей на это самое отсутствие. Альбус так до конца не понял и не принял тот факт, что его считают величайшим волшебником Великобритании за последние двести лет. Он только посмеивался на это сначала в усы, потом в каштановую бороду, затем в седую. Шутка за столько лет, по его мнению, зашла слишком далеко. Альбус знал и осознавал каждый грех, совершенный им за свою долгую жизнь. В голове у него всегда висел список, который каждые несколько лет, увы, пополнялся пунктом-другим. Это зависело не от него. Как можно контролировать стихийное бедствие, не подчиняющееся магии, будь то война или революция? Да, и то и другое можно так охарактеризовать в социальном плане. Дамблдор никогда не считал себя игроком в огромной шахматной партии, пусть и душевно относился к игре как к отличному умственному упражнению. С годами он приобрел не только длинную бороду, но и мудрость. Альбус остро ощущал свою роль на шахматной доске, да и только. Общество навязывало ему роль ферзя; может он таковым и являлся в представлении многих. Он лично считал ферзем Министерство Магии, потому что это они держали в своих руках политическую мощь, скоррумпированную и нерушимую, несмотря на сомнительный престиж. Альбус видел себя слоном/офицером. Впрочем, кто его самого спрашивал? Лицо добродетели волшебного мира не очень хотело таковым являться. Дамблдор давно устал от политических игр и махинаций. Куда больше удовольствия ему приносили хороший чай, разноцветные мантии с зачарованными картинками, дети и уют коридоров Хогвартса. Зачем ему захватывать власть? О каком вообще захвате может идти речь, когда он своего лучшего друга, своего … своего, в общем, посадил в специальную волшебную тюрьму, лишь бы люди жили не под гнетом, а в мире? Зачем ему, одинокому старику, от которого практически отказался единственный близкий родственник, младший брат, все это? Кому уж как не Дамблдору знать, каково это, делать выбор в сторону благодетели и нравственности, нежели в сторону власти и денег. И многие почему-то об этом забыли. Очень легко обвинить во всем человека, который банально сильнее и старше обвинителя. Дело было в том, что Альбус являлся человеком глубоко несчастным, спокойным и добрым, а еще, пусть будучи стратегом, он не любил жертвовать. Собой – пожалуйста. Заслужил. За искупление собственных грехов Дамблдор лег бы и на нож и на Аваду. Жертвовать кем-то? Еще один пункт в злополучный список … Поэтому, когда несколько лет назад его пригласил на чай загадочный итальянец в сером, Альбус согласился. В темно-зеленых глазах мистера Бовино рождались и умирали звезды, и Дамблдор поверил их обладателю. Стеффен очень подробно описал тяжелую судьбу Агнесс Поттер, затем предложил альтернативу. – Мне кажется, если повернуть дело под таким углом, это сделает несколько людей счастливее, – сказал Стеффен. – Свершится ли тогда то, что должно в итоге свершиться? – задумчиво спросил Дамблдор. – К сожалению или к счастью – да. – Что же, тогда карты вам в руки. Карты вам в руки … В общем, когда Агнесс Поттер не пришла в Хогвартс, по крайней мере двое из преподавательского состава (и еще Хагрид немногим позже) закатили у него в кабинете чуть было не истерику. Хорошо, что хоть не одновременно, а по очереди. Минни долго кричала про Джеймса и Лили, про их светлую память, про ораторское искусство и дар убеждения. Она ходила по кабинету как львица по клетке, и в ее шотландском акценте звучали порыкивающие нотки – настоящая хищница. Северус в основном молчал, зато так выразительно смотрел, что становилось более чем не неловко. (Становилось бы; после Минервы Альбус все же быстро опрокинул рюмочку). А Филиус с Помоной даже с некоторым одобрением отнеслись к его словам, произнесенным за преподавательским столом после распределения, когда Дамблдор сказал, что, вообще-то, не его дело, куда поступает Девочка-Которая-Выжила, и что у нее есть полное право учиться по собственному выбору. Сама же девочка (переодетая под мальчика), видимо, тоже получила свои инструкции, потому что за ужином поймала взгляд директора за очками-половинками и по-детски подмигнула. Ради счастья невинного ребенка Альбус готов был выслушать хоть сто нотаций, даже крайне неприятных и несправедливых. (…) Ламбо выросла как «сын полка», у каждого на коленке, среди бесконечных мафиозных войн и усобиц. К одиннадцати годам на ее счету было четверо убитых, и это по меркам воспитания теневого общества еще было мало. Она сносно играла на фортепиано, зашивала собственную одежду и теоретически могла зашить рану в экстремальных условиях. Если учесть, что она от рождения была способной и восприимчивой ученицей, можно сказать, что Ламбо серьезно опережала в развитии своих сверстников. Не столько даже в умственном, сколько в … духовном, в жизненном. На ее хрупких плечиках плакал братик Такеши после смерти отца; на него было и страшно и жалко смотреть: рваная и грязная одежда, необработанная рана на подбородке, бледное лицо, красные глаза, исцарапанные руки … потяжелевший от сдерживаемых рыданий голос, дрожащий в попытке не завыть. Удивительно, что он пришел к ней, ребенку восьми лет, а не к Сквало, или к кому-нибудь из девочек, или к Глопудере. Мог бы остаться у Цуны, сложившись пополам от горя прямо в кабинете, но, видимо, помешала гордость. Или помешало одиночество, от которого Такеши чуть не убежал в загробный мир с крыши школы Намимори, от которого в итоге было бесполезно бежать. Люди продолжали принимать за чистую монету его улыбки, не имея дальновидности заметить пустоту и грусть за ними, которые всегда там были и всегда там будут. Хранители отказывались что-то замечать за оптимизмом Такеши; и он, и они это осознавали и принимали. Ламбо с пеленок поняла, что мир – очень одинокое место. Каждый имеет в своей жизни определенную драму или трагедию, которая отравляет его, с которой нужно бороться, чтобы не утонуть и не захлебнуться в этом потоке, именуемом как существование. Каждый имеет свою внутреннюю войну, разную и отличную от других, которую ведет, пассивно или агрессивно, яростно или сдавая позиции. Зачастую человек считает себя единственным страдальцем неслыханных масштабов и постоянно жалуется или рассказывает о своих трудностях, чтобы окружающие поохали и поахали. Таких слепцов первыми выносят вперед ногами из мафии (болтун – находка для шпиона; недальновидный эгоцентрик – козел отпущения для начальства и коллег). Часто встречается тип людей, который считает, что чужая жизнь и чужие проблемы не его личная забота. Других не загружают своими проблемами, но и не помогают. Они проходят мимо. Они практически всегда проходят мимо. Ламбо же верила, что одна маленькая доброта вполне способна изменить мир к лучшему, если не весь, то чей-то обязательно. Надо только избегать ситуаций, когда кто-то может сесть на шею. Именно поэтому Такеши после смерти отца пришел именно к ней, а не к кому-либо другому. Да, они часто проводили время вместе, Ямамото вообще любил дурачиться и играть с детьми. Так вышло, что и утешение он получил только из одного чистого, невинного сердца. Ламбо осторожно уговорила его принять душ, потом уложила рядом с собой, по-хозяйски подложила ему под одну руку себя, а под другую - своего плюшевого мишку и всю ночь не спала, поглаживая Такеши по впалому животу, как маленького ребенка, и рассказывая ему сказки, которые придумывала на ходу. Все истории заканчивались хорошо. Ближе к рассвету Хранитель Дождя забылся во сне; ни Ламбо, ни мишку из рук он так и не выпустил. Конечно, он месяцами скорбел, пил, и тихо оплакивал папу, скорчившись у себя в комнате, ведь в душе он, как и большинство мужчин, был обычным взрослым ребенком, который так внезапно и так жестоко осиротел. Но Ламбо всегда вызывала улыбку на его лице, усталую, но искреннюю. Со временем Такеши стало лучше. Рону Уизли тоже было очень одиноко и больно где-то там, рядом с сердцем. Люди с недоверием относятся к тому, что не понимают, и к тем, кого не понимают. Неделя учебы прошла – братья с ним ни разу не поздоровались, не было ни одной шутливой насмешки от Фреда и Джорджа, не было ни одного полусерьезного замечания от Перси. От мамы и папы прилетело лишь небольшое письмо в шесть строчек, считая приветствие, «с любовью» и подпись. Они писали, что гордятся им – само сообщение в сумме три строки, когда как Перси получил огромное послание с советами о бытийности старосты, а Фреду с Джорджем прилетел угрожающий трактат о поведении. Рон не заплакал при Ламбо, но глаза у него были следующим утром покрасневшие. Ему удивительно шла его форма, синие отличительные знаки подчеркивали голубые глаза и приятно контрастировали с рыжей копной волос. Утром Ламбо вытаскивала своего нового друга на зарядку, вечерами Рон обыгрывал в шахматы любого вызвавшегося старшекурсника с Рейвенкло, между уроками ребята исследовали коридоры и закоулки Хогварста, болтали с интересными портретами или сидели в факультетской библиотеке, где любители давно организовали секцию маггловских книг. Ламбо рассказывала Рону про космос, ракеты, джедаев и ситхов. Он же рассказывал про старые волшебные традиции и Барда Биддля. Еще ребята нарочито вместе отгадывали пароль в гостиную; (совет от старшекурсников: «просто отвечайте витиевато, философски и по теме, статуе давно лень спрашивать алгебраические задачки»). Ламбо всегда была рядом с Роном, чтобы отвлекать общением и приключениями холодное и тяжелое чувство одиночества. Тем не менее, оно никуда не уходило, и девочка хмурила брови в попытке придумать необходимую помощь своему другу.