Быки и овцы

(не бечено) Ламбо снился сон. Она чувствовала его сказочность как девушка чувствует прикосновение к волосам цветного шелкового платка, тонкого, с причудливыми узорами. Одновременно с этим сон обволакивал, давил и манил глубже во владения Морфея словно родное пуховое одеяло в доме Цуны, под которое Ламбо забиралась когда было страшно. Сон, однако же, не был ни ярким, ни легким, ни теплым. В реальности Ламбо наверняка дрожала бы от холода. Она стояла на скалистом выступе, на крепком плече горы, что являлась скромным звеном в крепкой цепи таких же серых, снежных и холодных гор, кое-как местами покрытых елками и соснами. Горная гряда переплеталась с другой горной грядой, другая переплеталась с третьей, и Ламбо из-за своего маленького роста не видела между ними проблесков-равнин. Стояла такая тишина, что, казалось, свистни, и свист прокатится по всему глобусу, подкрадется сзади и ударит в уши – такая была мысль у маленькой Бовино. Бесконечные горы, одинокие, пустынные и серые, а над ними белесое небо, которому острые вершины пропороли брюхо. Реборн говорил, что Ламбо надо особенно плохим дядям и тётям стрелять в животы, потому что тогда те были бы обречены на медленную и мучительную смерть. Однажды братика Фууту чуть было снова не утащили; на его скромный талант всегда находились мерзавцы. Никто не ожидал нападения, ведь особняк охранялся, коридоры периодически патрулировались, а возле детской сидела няня … и продолжила сидеть, накренившись, перепачкав кровью из раскрытой глотки белый передник (о, бедная няня, как же И-Пин плакала на похоронах). Ламбо тогда швырнули в стенку как надоевшую куклу, и она дала себя швырнуть, позволила себе, не мигая и молча, сползти по старинным обоям, перепачкав кровью с затылка цветочный орнамент – так, чтобы нападающие увидели, как детская грудь перестала вздыматься, чтобы увидели стеклянный взгляд, чтобы даже Фуута поверил и закричал словно раненое животное – чтобы отвернулись. Нескольких секунд было достаточно. Ламбо вытащила крохотный дерринджер из потайного кармана, заботливо вшитого в бархатный комбинезон, щелкнула предохранителем и выстрелила один раз, второй, третий, четвертый, до конца магазина, перезарядила, выстрелила, снова и снова. Фуута так и не научился стрелять, но Ламбо держала пистолет в руках лет с пяти, если не с люльки. Нападающим были прострелены колени, область плеч-ключиц и животы. Надо было помягче с ними обойтись, их же нужно было допросить, но няня не пропустила бы незнакомцев без боя или без своей смерти. Няня в особняке Вонголы была почти как Савада Нана, почти как мама, пела песни на ночь, играла с детьми, учила итальянскому и Библии, и одевалась на манер настоящей монахини. Ламбо пошла на убийство ради нее. Когда на шум сбежались шестерки и Хранители, никто маленькую Грозу не попрекнул. Реборн положил ладонь на хрупкое детское плечико, поймал взгляд и кивнул. Ламбо в ответ тоже кивнула. Перед сном после традиционной ежевечерней молитвы, маленькая Бовино на всякий случай попросила у Бога прощения и сказала, что няня не виновата в смерти напавших, и что ее не надо за поведение Ламбо отсылать в чистилище вместо рая. Глядя на небо, сотворенное сном, девочке казалось, что оно умирает. Вместо крови из него сыпались редкие крупные снежинки. Ветра не было. Не доносилось ни птичьих трелей, ни людских голосов, ни шума воды. Ламбо казалось, что она стояла на краю чего-то вечного, ей казалось, что она стояла и смотрела как эта вечность подходила к концу. Ей не было почему-то ни страшно, ни жутко, только казалось, что чего-то не хватало, чего-то очень важного, и тут она вспомнила Антигону-6 и открытый космос и подумала – дядя Стеффен. Где дядя Стеффен? И резко проснулась. (…) У Десятого Босса Вонголы был график. То есть даже не график, а График, именующийся режимом дня. По идее, Цуна вставал в восемь утра, до девяти одевался и завтракал, а дальше закрывался в кабинете вплоть до обеда, то есть примерно до трех дня. С трех до четырех обедал, час отдыхал (не Средиземноморье, что ли?), а потом шел работать до ужина. В общем, Цуна соблюдал График только по особенным дням, когда не было поблизости дражайшего наставника с очень, зараза, болезненными пинками и спартанскими методами мотивации. К сожалению, рядом Реборн находился часто. Знал Реборн тоже много всего: из-за своего масштаба личности и по долгу службы. Утаить что-то от Аркобалено Солнца было сложно, однако Цуне удалось спрятать от его зорких глаз не только секреты клана Бовино, но и информацию о Волшебном мире. Цуна, отнюдь не злорадный по своей натуре, слегка злорадствовал, ну так, по-доброму. Как подросток, которого параноидальные родители не уличили в курении. Ближе к полудню Цуна выходил из своего кабинета в направлении туалета, далекого от кабинета, и скрывался там долго, минут сорок. Дело в том, что раньше он так не делал – но, с другой стороны, чем можно таким подозрительным заниматься в туалете помимо вероятных просмотров глупых видео на телефоне и игр на девайсе? Конечно, некоторые люди занимались подозрительными делами в туалетах особняка Вонголы. Там и туалеты были такие, что в них можно было бы жить: стоило лишь принести раскладушку и портативный холодильник. Туалетных комнат было несколько, они стояли в ряд, и каждая была оснащена прекрасным зеркалом, блестящим фарфоровым унитазом, дорогими ароматизаторами воздуха, икебаной, растениями в горшках и репродукциями импрессионистов. Хибари уходил туда иногда, чтобы выкурить косяк или сделать мотивирующий или расслабляющий укол в вену – после него или воздух пах подозрительно, или в урне лежала упаковка от шприца. Рехей имел вредную привычку умываться, засовывая все лицо под кран, поэтому раковина и пол после него всегда были очень мокрыми и скользкими, и Цуна так однажды чуть не упал. Ямамато являл собой добропорядочного воспитанного японца, поэтому за ним грешков не водилось, а вот после Гокудеры заходить никто не хотел категорически, потому что зачастую он был там с Хару. И это обычно было слышно. В общем, Цуне полагалось знать все о жизни своих Хранителей, но сам он думал, что лучше бы многого не знал, потому что антидепрессанты мешать с кофе и алкоголем вредно для здоровья. Раньше у Цуны «туалетная репутация» была порядочной. Приятным ноябрьским днем, то есть немногим позднее полудня, Цуна зашел в угловую туалетную комнату, закрыл дверь на ключ и подошел к дальней стене, где почти под потолком находилось окно. Цуна накрыл унитаз крышкой, снял ботинки, залез на крышку, приготовился, несколько сгруппировавшись, и прыгнул, цепляясь за подоконник. Затем на одной руке быстро подтянулся, другой рукой распахивая окно. В комнату тут же влетела непримечательная, слегка взъерошенная, серо-бурая сова, уронила на пол газету и с тихим «уху!» упорхнула обратно на свежий воздух. Цуна закрыл окно и отпустил подоконник, мягко приземлившись на пол. Он надел ботинки, открыл крышку, спустил для вида штаны, позвенев ремнем, устроился поудобнее (исключительно для подстраховки) и с довольным видом поднял свой новенький номер «Ежедневного пророка». Английским волшебникам приходила их почта плюс-минус в девять тридцать утра, то есть как раз в то время, когда старая аристократия и «новенькие» денди завтракали или заканчивали завтракать. Цуна тоже был бы не против получать эту газету именно за завтраком, потому что есть что-то такое в том, чтобы сидеть за чашкой Эрл Грея или кофе без молока, отодвинув жареные тосты, бекон, яичницу и фасоль с томатном соусе, и критическим взглядом оценивать положение на территории под своим влиянием. Но, к сожалению, ему почта приходила к полудню, и то потому что сеньор Стеффен помог заплатить парочку галлеонов нужным людям, чтобы газету порталом каждый день доставляли в Рим (с другими посылками и срочной корреспонденцией), и потом уже высылали совой. «Прощупывание» волшебного мира Англии было обязательно, так решил сам Десятый. Раз уж глава Бовино поделился некоторой информацией касательно туманного будущего, то дальнейшие действия после этого были очевидными – необходимо было просочиться в ту среду, начать потихоньку распространять влияние, чтобы в случае чего стать надежным тылом. Пламя и магия – разные стороны силы одного и того же мира, и до Ламбо сочетать их в себе мог лишь Стеффен (и, возможно, Кавахира). Конклавы сосуществовали мирно, но раздельно. Кроме того, закон Омерты запрещал «волшебное вмешательство» в дела мафии, непослушание каралось заключением в Вендикаре. Другое дело, что волшебники, казалось, забыли о своих соседях … И это можно было использовать. Цуна успел прочитать статью про переизбрание министра магии и как раз с интересом разглядывал движущуюся фотокартинку с матча между Пушками Педдл и Холихедскими гарпиями (у Пушек были красивые оранжевые мантии, поэтому Цуна расстроился, узнав об их поражении), как вдруг на территории особняка раздались ряд взрывов и автоматные очереди. В туалете опасно закачалась люстра. Цуна моргнул. Атаки он не ожидал, но Интуиция сухо ответила на его недоумение: «да-да, бывают в жизни сюрпризы». Десятый босс Вонголы примерно миг анализировал ситуацию и понял, что анализировать, впрочем, нечего. Он свернул газету в трубочку и воткнул ее штыком в землю горшка с аглаонемой, сверху присыпав поверхностной землицей. Затем Цуна спешно натянул штаны, приобнял одной рукой горшок и выскользнул в коридор. Коридора на месте не оказалось. Он отошел … вниз на пару этажей. Цуна (крещенный католик) сдавленно крякнул: «Мадонна!» – но не упал. А не упал он, потому что успел войти в режим Посмертной Воли, твердо решив, что не умрет, пока не дочитает свой новенький выпуск «Ежедневного пророка». Не очень логично входить в режим, даже не удосужившись умереть или хотя бы не съев таблетку, но Цуне надоело почти-умирать, почти-совсем-умирать и сидеть на сомнительных веществах, поэтому с годами пришлось наловчиться. Взлетев вверх на своей пламенной тяге, Цуна понесся вдоль разрушенного коридора, сжигая свободной рукой проникнувших неприятелей, которых почему-то оказалось много, а другой – все также обнимая элемент туалетного декора. С южного конца особняка послышался другой ряд взрывов, более знакомый – то вступил в бой Гокудера. Цуна, ведомый Интуицией, вылетел на улицу и начал окатывать огнем незнакомых вооруженных людей; один раз даже фаерболлом сбил вертолет. Нежные листья аглаонемы трепетали на ветру, эмалированный горшок даже не треснул. Потасовка продолжалась от силы полтора часа, потому что в какой-то момент к сражению с энтузиазмом присоединились Мукуро и Курокава. Хана дралась непривычно люто и яростно, лишая головы каждого противника, с отсутствующим видом перезаряжая дробовик по надобности. У нее не растрепалась прическа и не стерлась с губ бордовая помада, и ни один каблук не треснул от бега и прыжков. Реборн как-то обмолвился, что из нее мог бы получиться отличный наемный убийца, если бы не моральный компас и хорошее детство. Когда стихли выстрелы, потрепанный и взъерошенный Цуна стоял на мятой земле, а рядом почему-то высился Леви, которого прислал Занзас на всякий случай. Цуна, как и любой среднестатистический японец, был невысок, а Леви фигурой напоминал добротный шкаф. Десятому, уже вышедшему из режима Посмертной Воли, слегка растерянному и очень уставшему, эта картина что-то отдаленно напоминала, но ему было абсолютно плевать что именно. Надо было найти кофе, вызвать Реборна, загрузить Базиля и посчитать потери; следом – получить подробный отчет о ведении атаки и обороны, позвонить Хибари и решить, как именно карать агрессора, и насколько сильно должны дрогнуть от этого мафиозные кланы. Газета в итоге так и осталась в горшке; это было большим упущением, поскольку на следующей странице после колонки «Квиддич» была маленькая заметочка, крохотная, незаметная, будто нарочно спрятанная, в которой писалось о страшной новости: «В Хогвартсе произошел несчастный случай».