«ты отдаёшь ломотой в рёбрах»

— Боже, Ричи, ты скоро можжевеловые иголки будешь собирать, потому что на нормальные сигареты денег не хватает? — Билл появляется около раскидистого дуба за школьным стадионом под ручку со своей девочкой-конфеткой Бев; на королеву школы Марш не тянет, под каким углом ни посмотри, но Биллу по барабану, главное, что грудная клетка рядом с ней не разлетается в мелкие щепки. — Если бы мне платили за каждый сантиметр моего… — Хватит, Ричи, — Стэн появляется словно из ниоткуда и укоризненно смотрит на Тозиера, поправляя лямки своего увесистого рюкзака. Ричи приподнимается на правом локте, прикрываясь левой рукой, в которой держит дешёвую, украденную утром из отцовской пачки махорочную сигарету, и даже не собирается что-либо отвечать. Они больше не похожи на «Клуб лузеров», от него остался пустой звук, по сути, как и от их дружбы. Тозиер, если честно, даже не уверен, что знает, где сейчас живёт Бен; он слышал, что Хэнском сбросил прилично килограммов. Спорим, Беверли кусает себе локти, потому что от заики Билла осталось куда больше, чем от сисястого Бена. — Как там Эдди? — для приличия спрашивает Марш, присаживаясь в тень дерева. «Страдает» — проносится в голове у Ричи, когда он пожимает плечами, мол «а мне почем знать». Нет, они больше не лучшие друзья, и Тозиер уже не побежит в круглосуточную аптеку в два часа ночи, если у Эдди закончится последний ингалятор дома. Первый шаг в эту пропасть случился лет так в тринадцать, когда Ричи понял, что периодические боли в груди — это не хронический бронхит, и даже не синяки под ребрами от падения с велика, это грёбаный Эдди Каспбрак, въедающийся вязким «соулмейт» на подкорке сознания. А дальше как по накатанной — отрицание и сковывающий ужасом по венам страх осуждения. Так уж вышло, что Ричи — не звезда выпускных танцев, и пользуется он своим помойным ртом не для развлечения, а в целях самозащиты; «не подходи ко мне, если не хочешь быть оплеванным». Но Тозиер слишком уж беспокоится за Эдди, чтобы отказаться от него окончательно и бесповоротно; лучше он будет терпеть боль, когда Каспбрак рядом, чем позволит хрупкому Эдсу загибаться от болевого синдрома. — Ричи, ты оглох? — Стэн возвращает его на землю в мгновение ока, и Тозиер недовольно морщится, выбрасывая дотлевающую сигарету прямо за свою спину. — Откуда мне, блять, знать? — Ричи привычно огрызается, только в этот раз не из-за вечно саднящих рёбер, и встает с земли, отряхиваясь. Тозиер уходит, а Урис сочувственно смотрит ему вслед, ловя еле слышный шёпот Беверли: — Пора ему сказать, что мы знаем. И повисает тишина, звенящая всем и так понятным «он нас прибьёт».

///

Ричи разбивает свою старую копилку, в которой они с Каспбраком собирали на мечту своего детства — мопед, чтобы купить себе пачку нормальных сигарет и заправить позаимствованный у отца пикап. Нет, они с Эдди не друзья, и Ричи не побежит за этим долбаным ингалятором, он прокручивает это в голове снова и снова; но просто лечь спать, зная, что Каспбрак загибается где-то там в этой чёртовой Огасте, Тозиер себе позволить, к сожалению, не может. Ричи гонит сто двадцать, пропуская мимо фонари, которые режут светом ещё не до конца привыкшие к линзам глаза, и к утру наконец-то доезжает до милого розового домика с цветастыми клумбами под боком. Бабушка Эдди привычно с самого утра крутится на лужайке перед домом, подстригая газон; они были тут вместе пару раз, Ричи помнит всё в красочных картинках. Тозиер тормозит на другой стороне дороги, чувствуя, как в груди начинает покалывать, отдавая лёгким чувством несправедливости, застревающим комом в горле. Он выдыхает и глушит мотор, собираясь с силами; «О, Эдс, привет, приехал тебя повидать, как каникулы?». И если года два назад никто не заметил бы в этом подвоха, то сейчас такой номер уже не пройдёт. Вообще, если честно, то Ричи должен быть эгоистом, хоть раз в жизни, для себя. Так уж вышло, что в их на небесах заключенном союзе больно от близости только ему, и эти каникулы были его единственным шансом побыть нормальным ребёнком, хотя бы на мгновение, пусть и в семнадцать лет. Но Тозиер то ли мазохист, то ли просто придурок, поэтому он вылезает из машины, направляясь к дому. — Я знала, что ты приедешь, — бабушка Эдди приветливо улыбается ему, и Ричи кажется, что все вокруг него знают больше, чем он сам. Тозиер здоровается, силясь обнять её как родную, но одёргивает себя и под снисходительную улыбку проходит в дом. На первом этаже стоит нестерпимый запах лекарств, видимо, у Каспбраков это семейное. Ричи чувствует себя полнейшим кретином, может быть, именно поэтому он вешает свою кожаную куртку на крючок в прихожей, прежде чем подняться на второй этаж; это даже глупее, чем приехать к Эдди за двести с лишним километров. Первая дверь слева в конце коридора, Ричи прекрасно помнит всё до летающих пылинок в потоке пробивающегося через узкое коридорное окно солнечного света. И чем ближе, тем больнее — привычное для их с Каспбраком дружбы состояние. Тозиер слышит, как Эдди тяжело дышит за дверью, и на секунду останавливается, борясь с желанием убежать отсюда к чёртовой матери, но он не успевает. — Ты долго, — Каспбрак открывает дверь комнаты рывком, поправляет взъерошенные волосы и смотрит на Ричи так, будто он — его личный морфий; хотя на деле так и есть. — О, Эдс, привет, приехал тебя повидать, как каникулы? — Тозиер расплывается в глупой, совершенно неконтролируемой улыбке, всячески игнорируя ломоту в рёбрах. — Без тебя? — Эдди вопросительно приподнимает брови, совсем не обращая внимания на то, что Ричи назвал его «Эдс». — Паршиво. И Тозиер, наверное, и правда мазохист, потому что ему тоже паршиво без Каспбрака. Уж лучше пусть ему все внутренности выворачивает наружу, чем они будут за двести километров друг от друга.