Мистер Арсентий

Казалось бы, всё было так недавно, но только всмотритесь. Стоит посмотреть на их отношение друг к другу. Тогда, несколько лет назад, Антон был совсем ребёнком. Десять лет — это совершенно не тот возраст, когда ты только и думаешь о клубах, доступных девушках и наркотиках. Ещё плохо осознаешь, чего делать не стоит, а что стоило бы. Но именно тогда ты встречаешь этого тихого ребёнка, который, наверное, разочаровался в этом мире. Он был открыт тебе, только тебе. И пусть ты не осознавал, пусть не ценил этого, а видел в нем исключительно ребёнка, у которого есть своя точка зрения, но стоило узнать о нем побольше — ты начал осознавать, что доступность тех, кого ты встречаешь ночью в барах и клубах, тебя не привлекает. Тебя больше туда не тянет, он тебе открыл глаза на эту человеческую фальш, ты не видишь того, что тебя устраивало раньше. Однако замираешь, как только слышишь его имя. Антон. Он часто бывает резким. Особенно когда ты в чём-то ошибаешься и не признаёшь ошибки. Бывало, что его небольшой кулак, который ударяет тебя в грудь, с каждым разом только подтверждает твои мысли, говорит, что он требует боя. Боя, без которого он не сдастся. А ты поступаешь не как благородный рыцарь, которым он тебя зачастую называет. Как он сказал тебе лет в одиннадцать: «А знаешь, мистер Арсентий, благородные рыцари не должны показывать плохой пример и лгать младшим!». Мистер Арсентий. Это звучит так необычно, но ты привык. Только не смог смириться с тем, что Арсентий. Ты ведь Арсений. И никак больше. Может, только для него мог быть Арсом. Можно ещё вспомнить, как ты торжественно приносил клятву, требуя взамен тоже одну вещь. Чтобы твой мальчик не называл тебя Арсентием, а ты отучаешь себя от дурацкой вредной привычки. А ведь тебе месяца хватило, чтобы отказаться от сигарет. Ещё месяц, чтобы привыкнуть и перестать класть пачку в карман. А потом всё устоялось. Он тебя называл исключительно Арсений, а ты с чистой совестью вновь и вновь сидел с ним на детской площадке или отводил в кафе возле его же дома. Родители его против не были, особенно видя, что этот ребёнок доверился тебе. Доверился, а когда тебе приходилось уезжать куда-нибудь по работе, задерживаться на ней, или не получалось приехать из-за этих бумажек, которые надо было принести на подпись уже завтра, то сквозь стиснутые зубы демонстративно доставал книгу с верхней полки, садился в кресло, которое всегда считал неудобным, и сосредоточенно читал. А на следующий день вел себя, словно все равно на тебя, а ты, только хмыкая на это, брал на руки своё ценное недоразумение и нес в коридор, одевал его и уводил на улицу заглаживать свою вину: вел в торговый центр и соглашался купить что-нибудь разумное. Когда было пятнадцать, ты понял, что отдуваться за такие проступки всё сложнее, хоть иногда и ему некогда. Ваши встречи всё реже, а желание завладеть не только душой, но и телом только усиливается, грозясь, что при первой встрече заставит тебя прижать его хрупкое, так отличающееся от тел других ребят из класса, тело к любой поверхности и, наконец, позволить себе больше, чем объятья и рукопожатия при встрече и прощании. Только в его шестнадцатилетие ты с ухмылкой прижал к стене в коридоре, охватывая рукой за талию, а другой держа его подбородок, не давая повернуть голову, и самозабвенно целовал его, вклиниваясь коленкой между его ног. Видели бы вас его родители, которые сидели за столоми и вели тихий разговор. Наверное, они не допустили бы того, что ты вот так обошелся с единственным ребёнком. Однако лучшим подарком на твоё тридцатидвухлетие стало заявление, что это чудо будет жить с тобой. Родители, как оказалось, не против, хоть и посопротивлялись немного. Для приличия, наверное.

***

Сегодня, наверное, была та самая погода, про которую можно сказать — волшебная. На самом деле. Ты не любил зиму. А он был тем, кому нравились сугробы. Холодный мальчик. Снежные хлопья мягко укрывали землю своим одеялом. Словно зачарованные. Словно в танце. Словно они были чем-то на самом деле ненастоящим. Как будто чья-то фантазия, которая обрела реальную оболочку. В свете фонаря снег забавно мерцал, откидывая искры на дома. Не долетали они только до шестого этажа. Однако из приоткрытого окошка вылетали звуки мелодичных рождественских песен. Юношеский голос тихо попадал в ноты очередной мелодии с незамысловатым словами. И пусть он не был одним из тех, что познал эти отвратительные будничные дни, когда утром ты боишья опаздать на работу и получить штраф, а вечером только и думаешь о том, как неплохо было бы попасть домой. Антон из тех, которые рано встают, даже несмотря на то, что ложатся в начале второго, а может и третьего, ночи, напевая под нос мелодию, готовят завтрак, перекусывают и улетают в универ, а после с улыбкой возвращаются домой. Антон из тех, кто любит свою жизнь и цепляются за любую возможность. Ловкие пальцы осторожно переставляют ненужное и выуживают то, что пригодится для крема. И уже через несколько минут это оказывается в миске, где тщательно смешивается и взбивается до определённой кондиции. На столе на больших блюдах лежат вырезанные части домика, который сейчас предстояло собрать. Даже не услышав стука входной двери, юноша дергается от холодных рук, ложащихся на талию. Но и это вызывает улыбку. — Ты замёрз… — после короткой заминки ты снова начинаешь аккуратно собирать части в одно целое, соединяя глазурью. Сразу на ум приходит, что вот так просто уничтожить пряничное лакомство будет сложно. Рука просто не поднимается. — А ты тёплый. Согреешь меня? — тихий шепот только сильнее раззадоривает и по коже тут же бегут мурашки. Ничего не ответить ты не можешь, поэтому закусываешь губу, — Сегодня у нас целая ночь, а потом выходные дни. Руки чуть дрогнули, а сзади раздалась усмешка, ладони вскоре исчезли, сам Арсений пропал в комнате на долгих десять минут. За это время Антон успевает сделать первый этаж и начать делать второй. Но в четыре руки гораздо быстрее. Это доказывает подошедший парень, который помогает доделать основу и уже готов приняться за украшение, но младший забирает у него из рук тюбик с заранее заготовленным кремом. Подходишь ближе и заглядываешь в глаза, находя в них то, что искал — любовь. На талию вновь ложатся ладони, а властные губы смыкаются на юношеских, которые отвечают не с меньшим энтузиазмом. Та же борьба за власть, в которой уже с самого начала известен победитель, но без этого никак. Это слишком идеально вписывается, поэтому губы искусаны. Голову несколько грубо оттягивают, смотрит, заставляя посмотреть в глаза. — Ночь… — тяжёлый шепот и зубы сходятся на шее, оставляя след, — У нас будет вся ночь, Антон. Подернутые дымкой глаза широко распахивается, а зацелованные губы призывно приоткрыты. Это немного отрезвляет и заставляет отстраниться, всего каких-то сорока минут хватает, чтобы с лёгкими улыбками украсить домик, который теперь больше похож на сказочный, чем вообще на пряник. И уже в десять часов вечера парни сидят на кухне за столом, переплетя пальцы. Никто не хотел дожидаться полуночи. Зачем? Ещё есть время, однако разговоры почему-то стихают, когда Арсений поднимается, исчезая в гостиной, успев сказать, что он скоро. — Я слишком долго ждал, чтобы пождать ещё два часа. — какая-то ласковая усмешка, он снова садится и придвигает завернутую коробочку своему уже, наверное, бывшему парню. Арс закусывает внутреннюю сторону щеки и смотрителя на парня, не отводя глаз. Тот сосредоточенно взял в удивительно тонкие длинные пальцы небольшую бархатную коробочку. — Встань, — он вновь встаёт, коробочку берет в руки и, сев на одно колено, с улыбкой протягивает уже открытую. — Ты же выйдешь за меня? — Да, мистер Арсентий, — перед ним опускаются на колени и обнимают за шею, утыкаясь куда-то в плечо.

***

— Я уже думал, что ты никогда не сделаешь этого. А в последнее время ты вообще был очень задумчивый, поэтому я даже подумать не мог, что… — такая трогательная речь была прервана требовательным поцелуем. — Слишком много болтаешь. — тихо парирует мужчина, вжимая младшего в матрац. Медленно, тягуче медленно расстёгивает на нем рубашку, покрывая ключицы поцелуями-укусами, зная, что завтра на них уже распустятся яркие розы засосов. — А ты, чертов искуситель, слишком медленно работаешь. — приглушённый вскрик от очередного укуса и уже ненужная рубашку летит на пол.