Найденная семья всё ещё хорошая

      Ниджимура решительно не понимал, за что ему всё это.        Ну подумаешь, захотел он по доброте душевной взять под свое крыло нескольких детишек после зачистки бунтующей бандой одного района. Ну и что в этом такого, даже если детей семь штук. Семь штук мальчишек, которые видели смерть, когда им было от силы полтора года.        (На самом деле, на тот момент он даже не подумал о том, что он не чертов дом сирот.)        Ниджимура рассчитывал на то, что дети в этом возрасте ещё не всё понимают, но от знания того, что их изучение окружающего мира началось с рукопожатия со смертью, коробило. Поэтому он посчитал, что его священным долгом будет смыть это с их неокрепших умов.        До лучших времен, разумеется…        Но Шузо в девятнадцать лет и понятия не имел, что растить семерых маленьких мальчиков, имея еще младших двойняшек и тяжелобольного отца, будет настолько трудно, что это ляжет почти неподъёмной ношей на его плечи. Впервые он поступил настолько легкомысленно. Хорошо хоть его брату с сестрой было уже восемь лет, и они кое-как могли ему помочь с некоторыми бытовыми мелочами. Своих подопечных он им не доверял.       Дети, на удивление, хорошо поладили, играли друг с другом, даже не ссорились. Но зря Ниджимура обманывался, что подобный ход вещей останется таковым и дальше, ведь это было лишь лёгкой передышкой, затишьем перед настоящей бурей…

* * *

       А сама буря началась, когда семёрке исполнилось пять лет.       Тогда мальчики начали делится на кружки по интересам. На свой же вопрос « почему так произошло?» — Шузо всё никак не мог найти ответ.       Шпана начала драться, ссориться, обижаться, жаловаться и, как следствие, плакать больше обычного. От последнего были казусы, ибо радужный не имел ни малейшего понятия как их успокаивать, несмотря на тот факт, что у него были младшие брат с сестрой.        Радовало хоть то, что у них изначально были свои имена. Иначе Ниджимура бы себе голову сломал, придумывая их.       В центре драк и обид по каким-то мистическим обстоятельствам был Рёта. Тот, кого на первый взгляд мать Тереза в юношеском обличии принял за девочку. То с Шого, чаще всего именно с ним, они дрались, то с Дайки, то даже вечно спокойного Тецую выведет из себя, обижался он в основном на «ничего не понимающего Мидори-ччи». На Сейджуро было невозможно дуться, ровно как и драться с ним, хотя вопрос в этом месте ставил Шого, он вообще был тем еще драчуном, особенно с Дайки и Рётой, Сей являлся чем-то вроде крайней степени безысходности, к остальным он не лез, и иногда в поведении серовласого мальчишки мелькали проявления заботы по отношению к Тецуе и Ацуши. С Ацуши, к слову, проблем не возникало, пока у него было что пожевать.

***

       И в этот год, богатый на ливни, в один из таких дождливых дней, когда лило стеной, а ветер нагибал разного вида деревья, Шузо умудрился разглядеть в очередной тёмной подворотне маленькую девочку, сидящую на корточках и прижавшуюся к холодному камню, из которого были сделаны стены дома. Она была насквозь промокшая в своем розовом сарафанчике и зелёной рубашке с коротким рукавом, которые явно стали ей малы, продрогшая.        Сердце альтруиста не выдержало. Ниджимура снял свою куртку, которая, даже надетая на голову несчастного ребенка, доставала до асфальта.        Маленькую девочку пришлось носить на руках, так как от долгого сидения на корточках, ноги затекли и не держали тело своей миниатюрной обладательницы. Малышка ничего не весила, даже вес куртки не чувствовался, поэтому Шу часто проверял, не уронил ли он её по дороге домой.       Когда он, весь мокрый, взъерошенный, с незнакомым ребёнком на руках, вошел, все дети были поражены в самые их детские сердца настолько, что никто не мог произнести и слова, пока Ниджимура наливал тёплую ванну, пока он отмывал нового ребёнка, пока он одевал на неё одну из старых пижам сестры, как знал, что пригодится, и закутал в плед, пока наливал девочке горячий травяной чай. Дети просто ходили за ними хвостиком, как загипнотизированные, иногда их останавливала лишь закрытая дверь. Свора детишек ужинала вся вместе в полной тишине. Они ничего так и не сказали, вплоть до того, как Шузо уложил восьмого, как он уже понял, своего ребенка в собственную кровать, ведь дети в такой ливень на улице не сидят одни в маленькой им одежде. Только после этого дети заговорили, и первое, что они шепотом сказали все вместе и одновременно: "Переоденься, не то заболеешь..". Его сестра налила ему чай, а брат принёс одежду, стараясь не разбудить их нового жильца. Остальные мальчишки всё продолжали за ним ходить, ничего больше не говоря, только Шинтаро настроил ему тёплую воду в душе. Когда Ниджимура уже постелил себе на разложенном диване и лёг, то дети облепили его со всех сторон. Четверо с одной стороны, трое с другой. Только Ацуши тихо спросил, привычно растягивая гласные: "Теперь эта девочка будет жить с нами?" — на что Шузо дал положительный ответ.        Днём оказалось, что девочку зовут Момои Сацуки, ровесница мальчиков, то есть такой же пятилетний ребёнок, её родители были жестокими настолько, что уже не в первый раз выгоняют девочку из дома. И, несмотря на все порывы Сацуки вернуться, Ниджимура убедил её остаться у него, сказал, что её родители не против. С ними он поговорил позже...        Мальчики быстро сдружились с новенькой. Старались ей помогать первые недели, играли с ней. Рёта был в восторге от девочки, которой можно было плести косички, ведь Мичи, сестре Шузо, этого делать было невозможно из-за её коротких волос. А сама девочка была в восторге от Тецуи. Необъяснимо, но факт. И этот факт немного напрягал...       Она быстро влилась в их собственный детский сад. Помогала всем как могла. Но пускать её на кухню стало табу. Удивительная способность, готовя чётко по рецепту, приготавливать нечто несъедобное, даже простой, казалось бы, бутерброд. Но и к этому привыкли.

***

       Все будние дни Шузо торчал на работе. Даже работая в главной городской банде, следует появляться на базе. Конечно он боялся, как бы с детьми ничего не произошло. Но сделав всё, для их защиты, Ниджимура не хотел себя изводить мрачными мыслями, как и не хотел изводить детенышей своими постоянными звонками домой. Ему вообще не нравилось, что столько ребятни остаётся дома без присмотра кого-то старше них. Особенного без его, Шузо, присмотра. Но он мог лишь уповать на их благоразумие, которым они не блистали, даже Сейджуро с Шинтаро были сомнительными кандидатами на эту роль. Ну или уповать на понимание начальства, которое, однако, тоже было весьма сомнительным предприятием. Сомнительным было само его существование. Хорошо хотя бы, что Ниджимура занимал далеко не последнюю ступень в их иерархии. А не то проглотили бы его, как миленького.       Вообще сам Шу считал себя довольно-таки строгим "папенькой", издержки профессии. И его порой вспыльчивый характер не прибавляет ему очков в звании хорошего растителя детей. Положение спасала справедливость, как он искренне надеялся. Из-за всех своих недостатков наседка и переживала, в кого вырастут цыплята.

***

      Однажды мальчишки в его комнате, не понятно, что они в ней забыли, когда было строго запрещено туда заходить без самого властителя сего помещения, нашли пистолет. Красивый кольт. Слава Богам, он не был заряжен. Слава Богам, его магазин был пуст. Слава Богам, что Ниджимура пошел проверить, почему вдруг стало так тихо, что было крайней редкостью в их доме, даже ночью. В тот момент, когда он узрел картину, где детки столпились в дружную кучу и каждый пытался выстрелить из, уже на то мгновение треклятого, пистолета, Шузо застыл, как громом пораженный. До сих пор остается загадкой, как дети умудрились достать пистолет с верха платяного шкафа, и Ниджимура может лишь гадать, как они еще о ножи не поцарапались. Также издержки профессии... Тогда же он в срочном порядке отчитал всех и расставил по разным углам дома. По одиночке они представляют меньшую угрозу для самих себя, чем когда они собираются мыслить коллективно, что выходит у них из рук вон плохо.       Хотя их способности и к индивидуальному мышлению подвергались огромным сомнениям. И в этом не было абсолютно никаких исключений, в этой своре ни одного ребёнка нельзя назвать нормальным. И это несмотря на крайне собирательный и объективный образ так называемого "нормального" ребёнка.       Шузо ещё очень давно разучился вообще чему-нибудь удивляться в этом мире, он предпочитал жить с мыслью, что всякое бывает, даже то, что выше или наоборот ниже всяких разумных пределов. Поэтому его никогда, даже при первой встрече, не смущали колоритные волосы детей. Собственно, а почему бы и нет? А вот их характеры и замашки... Зато скучать не приходится и на различного рода представления не тянет, когда дома играет драма лучше, чем в театре, когда циркачи завидовали ловкости, а уличные мимы безмолвной жестикуляции, что уже было далеко не частым шоу, ибо такое наказание следовало, если дети будили своими перепалками жутко уставшего после работы Шу.

***

       С возрастом они становились вреднее, грубее и капризней, невзирая на все старания Ниджимуры окружить их любовью и заботой. Дебильный "переходный возраст". Он ведь и правда их любил, они его родные дети, даже несмотря на то, что они не его кровь и плоть. И когда эти дети, которые уже как бы считались отроками, заявляли ему это, то Шузо, однажды не выдержав, ответил, что если они надумают вскрыть себе вены или набедокурить со своей кожей, то он будет их донором, и тогда они будут его кровью и плотью в прямом смысле. Одного раза им хватило, и подобные абсурдные вопросы больше не возникали. Ему нравилось ухаживать за ними, когда ребятня еще была совсем крошечной. Нравилось, даже если он уставал, откровенно говоря, как скотина. Может поэтому коллеги, завидев его с утра, назвали мазохистом?       Но Шу никогда их не баловал. Ребят никогда нельзя было назвать избалованными, с этим всё было очень и очень строго. У них была хорошая одежда, они всегда были сыты, причёсаны и умыты, им обеспечивалось качественное образование, конечно они получали подарки, но только на праздники. Ниджимура вообще не считал себя заботливым отцом. Он вспыльчив, как спичка в насыщенном кислородом помещении. Перепадало всем и всегда. Даже когда их прямой вины-то и не было. Ибо девизом в их доме была фраза: "Косячит один, отдуваются все". И плевать Ниджимура хотел, что это не блистало справедливостью, которой он пытался прикрываться, зато способствовало сближению его детского коллектива, который, к слову, такому сближению не был рад, но понимал мотивы своего надсмотрщика.        Но понимали-то они это по-своему и не совсем корректно, сколько бы всё ещё мелкий Сейджуро не заявлял о своей абсолютности, которому дай папкой с документами по голове, и абсолютности как не бывало.        На самом же деле Шузо делал это, чтобы дети могли жить вместе, не грызя при этом глотки друг другу, без него. Все наказания так или иначе были связаны либо с домашними делами: уборка, мытье посуды, глажка одежды – и всё это в течение от недели до месяца, в зависимости от тяжести проступка, либо с осознанием того, что быть одному весьма и весьма плохо, да и вообще как-то не комильфо. И таким образом их коллективное мышление потихоньку прогрессировало. По крайней мере, Ниджимура искренне на это надеялся. Его самого не прельщала сама мысль о том, что его дети останутся одни в таком жестоком мире. Даже если они уже начали получать своё "профессиональное образование" и говорили, что им не нужна нянька в лице Шузо. Он давно решил, что всегда будет с ними, оберегать их, подталкивать вперёд, когда им собственной решительности будет недостаточно. Как бы они не вырывались, не грубили ему.       Но вот бить его всегда было плохой идеей.        Даже лёгкий удар полный обиды не оставался незамеченным. Три фирменных щелбана обладали исключительной пунктуальностью в таких ситуациях. Не зря же Ниджимура когда-то играл на пианино, которое уже незнамо сколько пылится на чердаке, грозясь в один прекрасный день проломить пол под собой. Уже много лет остается загадкой, как оно там вообще оказалось. Ребятня успела придумать кучу легенд по этому поводу и даже поведала их все Шу, когда он их таки нашел, после очередной шалости со стороны прятавшихся.

***

       Сестра и брат уже давно живут отдельно от своего старшего ближайшего родственника, но это не мешает им время от времени заглядывать в родные пинаты. Даже если это "время от времени" означает раз в год. Иногда Ниджимура встречал их на работе, но такое было редкой удачей, и при ней они максимум успевают перекинуться парой фраз. Разные сферы деятельности как-никак.        Откровенно говоря, Шузо терпеть порой не мог свою семейную работу. Если это вообще можно называть работой. Особенно та её часть, когда надо посадить на перо неугодных боссу. Конечно, за столько лет это стало простой рутиной: бумажки, пытки, бумажки, задания на убийства, подготовка молодёжи и снова бумажки. Чем ближе ты к верхушке здешней карьерной лестницы, тем больше различной макулатуры скапливается на твоем столе. С великой силой приходит великое множество бумаг. Вот чему научился Ниджи за все свои годы службы. И как бы он не недолюбливал эту свою службу, ничто не мешало выполнять её добросовестно. Ну кроме своей же шпаны, которая с пятнадцати лет стала понемногу впрягаться в это дело.       И когда они взялись за огнестрельные оружия на стрельбище их базы, то Шу чуть ли не пустил свою скупую мужскую слезу. Слезу о детстве его ребят. Тогда настала пора снимать с себя фартук с рюшами сестры, в котором он постоянно ходил дома, на всякий пожарный.       Вот его свора готовилась к своему осознанному знакомству со смертью. А само рандеву состоялось уже через два месяца.       Только Сацуки, Дайки, Шинтаро и, как ни странно, Шого с трудом отошли после своих заданий. Сейджуро смог взять себя в руки и отталкивал любые проявления поддержки, утверждая, что с ним всё в порядке. Шузо решил не приставать к пареньку. Шинтаро так и не смог полностью прийти в себя и ушел в монастырь под названием "Медицина", но иногда, при острой необходимости, мог и выстрелить из снайперки. Сацуки тоже не захотела иметь со смертью тесных связей и ушла в информационную разведку, шпионаж. После того, как Ниджимура имел честь увидеть дочь в действии, он стал общаться с ней иногда подбирая слова. Дайки и Шого спустя несколько дней вернулись к тренировкам.        Когда они прошли пресловутую инициацию, то получили что-то вроде вторых фамилий, кроме законной Ниджимура. Они должны были олицетворять их. Акаши, Аомине, Кисе, Куроко, Мидорима, Мурасакибара, Хайзаки. Сацуки вернули её фамилию. Только так и никак иначе все теперь могли их называть. Ребята долго с этим свыкались, но в итоге всё равно привыкли.       Спустя несколько их совместных операций детишек Шузо стали гордо называть "Поколением Чудес". Правда, работали они таким дружным отрядом редко. Из-за этого уже потихоньку стареющий нянь и переживал. Что в один день спина одной из причин его вечной мигрени окажется неприкрытой, что кто-то из них погибнет на задании, на разборках. Что к нему домой приедет босс и сообщит эту весть. Такие вещи боссу принято сообщать лично близким умершего. Именно такие кошмары и видел Шу, когда его детский сад начал работать. От этого он мог не спать ночами или подскакивал, когда удается сбежать из хватки навязшего кошмара. Шузо не растерял навык наседки, он всегда ждал дома хоть до самого утра, когда у кого-то была особо опасная задача. Правда иногда он просыпался заботливо укрытый в своей кровати, хотя последнее, что осталось в его сознании — это ожидание чада за кухонным столом, и что время перевалило за шесть утра.

***

      Жизнь шла своим чередом. Мало что могло нарушить их распорядок. Баловства детей стали такой редкостью и одновременно с этим такой ценностью в сердце Ниджимуры, даже если он и ругался на них. Редкостью эти моменты смеха стали из-за дефицита времени, проведенного вместе, всей семьей. Но даже когда они и собирались все вместе в гостиной, то теперь все полюбили спокойно и тихо посидеть рядом, проверить раны, просто наслаждаться обществом друг друга и домашним уютом. Ведь теперь чудо-деткам двадцать лет. Они наконец научились ценить друг друга, а сорокалетний Шузо смог слегка выдохнуть.        Самым большим шоком для него оказалось неожиданное откровение гуляющего Шого, что у него есть дочь.       Конечно Ниджимура знал, что его спиногрыз ведет себя не самым подобающим образом, как бы тот ни пытался это скрывать, но всё равно великовозрастный нянь всегда вытаскивал его за шкирку и пинками отправлял домой из не самых лицеприятных мест. Именно такое поведение брата возмущало и оскорбляло остальных ребят. В какой-то момент Шого перестал появляться в таких заведениях и всё чаще ходил с какой-то девушкой, которую даже не удостоился познакомить с семьей. Да, все переживали, но надеялись, что у него ещё осталась голова на плечах. В отличие от тех же Тецуи и Сацуки…        Через пару дней Шузо пришлось снова сделать глубокий вдох, ибо его сынок привел и поселил своего ребенка с ними.       Вот так радужный стал впервые дедушкой.        Ниджимура ловил легкий диссонанс каждый раз, когда видел Шого со своим ребёнком. Ребёнок с ребёнком. Ведь в его голове все восемь взрослых людей остались теми же детьми, которых приходилось отчитывать каждый Божий день.        На вопросы типа «а где же мать этой прелести?» Шого выдавал лаконичное: «Умерла». Но и задавались эти вопросы нечасто в основном из-за интонации, с которой произносил это слово, и отсутствия различных признаков агрессии, лишь апатия, тающая, стоит малышке появиться в поле зрения сероволосого.        Маленькую принцессу все холили и лелеяли, поэтому Шу снова приходилось быть строгим нянем, но, невзирая на всю напускную строгость дедушки, Мика всегда широко улыбалась и не переставала играться с ним. Почти копия своего отца, когда он сам был беззаботным и неугомонным ребёнком. Сидя в кругу своих детей и вспоминая те далекие времена, Ниджимура может чувствовать себя по-настоящему счастливым. Может жить, а не просто существовать, сидя на иголках в страшном ожидании, когда в их дом ворвутся неизвестные люди, когда отец не сможет встать, когда маленькие брат с сестрой не успеют спрятаться в подвале, когда он не успеет защитить их дом родной. Это было такое время, которое хотелось выбросить из своей головы, вычеркнуть, удалить или сжечь, чтоб даже обгоревших частей не осталось. Вся его жизнь крутилась вокруг ребятни, что теперь в состоянии сама защитить их жилище. Что бы они не натворили, его шпана всегда останется лишь маленькими детьми, которых он нашел на улице, дал им кров и всю свою любовь, на которую был способен. Кроме них ему ничего не было нужно. Ни еда, ни вода, ни романтика, ни работа, ни кровать. Ничего. Лишь бы им было хорошо. Лишь бы они ни в чем не нуждались.        Он бы всю свою жизнь отдал за такие теплые домашние вечера, какие бывали от силы раз в два месяца. В такие моменты Шузо чувствовал себя особенно одухотворенно, даже рассказы стал писать после таких посиделок, что такому человеку как он было совсем не свойственно.        Дети сами стали заниматься домашними делами, когда вообще появлялись дома, их даже не приходилось наказывать, чтобы они выполняли такую работу. Уже привыкли. Сацуки так и не научилась готовить. Зато это осилил Атсуши. Сначала все боялись, что он сам будет всё съедать в процессе готовки, но напрасно, ему наоборот хотелось услышать похвалу или пожелания.        И если Атсуши готовил еду, то Дайки ловил еду. В основном он отправлялся на озеро с целю порыбачить, но каждый раз возвращался с каким-нибудь раком. Как-то раз пытался взять с собой Рёту, но тот, увидев кучу червяков и личинок, на которых ловят рыбу, сразу умчал домой и какое-то время не мог её есть. Но потом всё наладилось. А куда бы он делся?       Тецуя, возвращаясь с задания, каким-то чудом увидел щенка в коробке и решил принести домой. Это оказался маленький хаски с глазами точь-в-точь как у самого Тецуи. Вначале от этого сходства было жутко. Но и к этому привыкли. Назвали его Вторым. Когда псинка выросла так, что, вставая, была ростом Сацуки по плечи, то ей построили добротную конуру рядом с домом, так, чтобы холодные зимние ветра не могли её достать, а весенние и летние могли проветривать.        Часто Ниджимура вспоминал свой тридцать пятый день рождения…       Ребятам тогда должно было исполниться восемнадцать лет, но они переживали за юбилей своего родителя. Постоянное шушуканье, которое прекращалось, стоило Шузо только посмотреть в их сторону. А ведь было на что смотреть. Двухметровые бугаи прятались по всем возможным углам дома и о чем-то беспрестанно шептались друг с другом. Говорили на ухо, даже ладонью прикрываясь, чтоб уж наверняка невозможно было подслушать.       Такая детская скрытность со стороны его взрослых подопечных вызывала огромные опасения: доживёт ли он до своего дня рождения, или недониндзя сведут его в могилу раньше? Еще больше его насторожило внезапное задание начальника: крупная и тихая зачистка. И произойти она должна была аккурат в ночь на юбилей.       Не то чтобы мужчина о нем много думал, просто его очень настораживало копошение шпаны, которая начинала действовать всё более судорожно, даже захотелось успокоить.        Зачистка длилась дольше запланированного времени, но сей факт не был катастрофичен, и ничего такого не могло произойти за каких-то лишних пятнадцать минут.       Но Шузо и представить себе не мог, что произошло дома во время его отсутствия.       Нет, он, конечно, многое способен понять, принять за данность, смириться, но не всё сразу.        Ниджимура насторожился ещё на подходе к дому, когда не услышал привычной и родной возни и ругани детей. Следующее, что уже заставило его заметно нервничать — это встречающие его на крыльце Тецуя и Дайки, которые к тому же как-то натянуто ему улыбались, даже самый мало эмоциональный сын. Стояли они вплотную, и по отношению друг к другу, и по отношению к двери, не пуская хозяина внутрь. Пытались задержать неловкими вопросами и высказываниями типа «Йо, как же Вы ещё и в магаз заскочили после трудной миссии?», «Что же Вы, давайте мы подержим пакеты» и «Какой же красивый сегодня был закат, печаль, что Вы его не видели, а я щас опишу». Так и стояли странными истуканами с пакетами продуктов у входа. В итоге этот цирк Шу надоел, и он просто распихал двоих с прохода и решительно зашел внутрь.        Что, возможно, было очень даже зря.       Хуже вежливых детёнышей, которые пичкают в предложения «же», может быть только паникующие дети, которые всегда казались эталоном вечного спокойствия. И жуткий запах гари из кухни. Задыхаясь кашлем, и со слезами на глазах Ниджимура вывалился на кухню, отбросив других обитателей дома в сторону входной двери. И застал ругающихся посреди комнаты Сацуки и Атсуши. И оба в горючих слезах, не понятно было, от дыма они или от досады. Из прерываемых кашлем обвинений горе-папаша понял, что девушка забыла про последние коржи в духовке и «загубила весь торт, который должен был стать самым-самым вкусным». Заметив, что намечающийся пожар молодым людям хватило мозгов потушить, Шу открыл окно и выгнал двоих «кулинаров».       Дыша какое-то время на свежем воздухе перед домом, семья зашла внутрь, и дети начали незамедлительную и молчаливую уборку всего помещения. Ниджимура тоже не изъявлял желания хоть как-то прокомментировать произошедшее, сидя и успокаиваясь в кресле. Потом бравые ребята накрыли на обеденный стол кучу разной еды, что было в новинку, ибо ели они ровно столько, чтобы быть сытыми. Неожиданно они начали вставать и говорить различные тосты своему воспитателю. Говорили они немного, по пять-десять предложений каждый, но было до дрожи приятно. И даже когда Сацу и Атсу внесли «не идеальный» торт, он казался Шузо самым лучшим и вкуснейшим за всю жизнь. От переизбытка эмоций он даже позволил себе слезу. Однако настоятельно советовал больше так его не пугать и не пытаться спалить дом. На что все могли только смеяться и клятвенно его заверять, что больше такого позора не повторится.        Конечно они поспешили с обещанием, устроили нечто такое же на первый день рождения Мики в этом доме.       И зажили они всей семьей относительно мирно.       Относительно.        Начали поступать задания в другие страны и задания на внедрение.        Первые устрашали расстоянием, а вторые опасностью разоблачения, оба же нагнетали из-за неизвестности.        Имаёши, хороший знакомый Ниджимуры, говорил не накручивать себя. Мужчине так и хотелось врезать ему по очкам и плевать, что будет после. «Конечно, не накручиваться, легко ему говорить, когда у собственного сына полдюжины цепных псов, которые делают вместо него всю грязную работу, стоит тому только пальцем щелкнуть» — именно эти мысли крутились в голове у горе-родителя.        Его же дети презирали такой способ и сами рвались в пекло. Ребячество всё ещё в одном месте играет, так и не выросли мелкие заразы.        А ведь было совсем не до игр… Объявилась такая шайка-банда, которая обозвала себя Бармаглотами, пренеприятные кадры. Заявилась со словами: «Тут заправляют одни макаки с огнестрелом». Невиданная наглость. Дурость чистой воды, но стоит отдать должное, они справлялись со множеством нападок, чем не могла похвастаться местная мафия. И это жутко бесило всех. Что оказалось большой ошибкой.        Кто-то сверху, Шузо даже думать не хотел, что это босс настолько печется, дал приказ Тецуе забраться в их базу и объявить о начале войны. Хорошо, что именно в этот момент остальная свора оказалась на малине и смогла сразу сорваться за братом. До Шу же эта весть дошла, когда те были на половине пути, а сам непутёвый нянь чуть не разгромил этаж, на котором его застала новость о миссии голубоволосого.       После этого дня началась череда бессонных ночей, что казалась длиною в вечность. Семья ночевала на работе, даже с братом и сестрой Шузо смог встретиться дольше, чем на две минуты. Почти всех девушек отправили подальше от базы, в это «подальше» отправили и Мичико с внучкой, так что за них уже не беспокоились. Сацуки пришлось остаться, её аналитический ум был необходим в сложившейся ситуации.        И однажды им дали задание на командное выполнение. Команда, отряд, семья, без разницы в этом случае. Все детишки Шу снова отправились на совместное задание. И второе настолько же херовое задание было тяжело представить. Потребовалось четыре человека, чтобы успокоить разбушевавшегося Ниджимуру, которому миссия пришлась, мягко говоря, не по душе. Надо было тупо перебить всю банду. Бойня, рейд, безумие. Почти что святая инквизиция, вот только радужный за инквизиторов боялся. Да и далека она была от святости. Он сам участвовал в таких набегах, не раз и не два, да, ребята не хрустальные, но от этого он не переставал беспокоиться. Необъяснимая паника грызла его изнутри, не давая ни на минуту присесть, гоняла его по всему коридору штаба. Отбила весь аппетит. Тревога почти по-матерински обняла мужчину, не отпуская из своей отчаянной хватки, которая порой чуть ли не заставляла дышать через рот, от волнения.       Очередная бессонная ночь. Утро. День. Никаких вестей. И даже дочь не подбодрит, как это обычно делала, ведь она со своими братьями. Навигатором ушла, хоть и в бою не промах. И зачем только навигатор в мясорубке?        Бравых ребят не было уже полсуток. От натянутых нервов Шузо был готов хоть волком выть и на стенку лезть. Он даже не думал, что сможет сесть за эти сутки.        Но, оказывается, смог. Очень даже. Чуть стул не сломал, так свалился на того. Спустя двадцать часов после сообщения «Поколения Чудес», что они на месте, миссия считалась законченной. Другие разведчики и чистильщики доложили о полном поражении врага. Все были мертвы. Абсолютно все. Все, кто там находился. Это прозвучало оглушительным ударом для Шузо. Привезли чуть меньше десятка мешков с трупами. Восемь штук ровно. И это было сродни нажатию на курок.        Ниджимура смутно помнил, что было после. Но точно был гнев. Кипящий и неукротимый, перетекающий через край. Но не неиссякаемый. Спустя, наверное, несколько часов, в течение которых он только и делал, что крушил, орал и впустую обвинял. Мужчина знал, что ни к чему это не приведет. Поэтому, успокоившись, он предельно вежливо попросил показать прибывшие тела. Но ни просьба, ни последующая угроза не увенчались успехом. Пошел от босса к его правой руке, от правой руки к главному врачу, от главврача к заместителю, от заместителя к интернам, но пришел их куратор. Как черноволосый и ожидал, его не пустили ни к одному. Даже к мешкам прикоснуться не дали. Это было обычным делом. Наставники и родители кончали с собой после опознания изувеченных тел своих подопечных, поэтому и запретили ещё тридцать лет назад показывать мёртвые тела близким, просто босс весть приносил, что приказывали долго жить. И поминай как звали.        Потребовалось ещё несколько часов, чтобы обездвижить и попытаться успокоить вновь рвущего и мечущего Шузо. Закончилось всё уколом.        И тогда накатило осознание, что кругом тотальное опустошение и разруха всех: окружающего и внутреннего — миров Ниджимуры. Всё, что связывало его с этой бренной землей, всё, что являлось для него высшей ценностью, всё оборвалось и рухнуло. Резко в сердце разорвались все швы, и оно начало обильно кровоточить, прекращая свою работу невыносимо ноющей, острой и крутящей болью одновременно. Но это были лишь душевные терзания, будто самый лучший мастер длительных и особо болезненных пыток взялся за то, что Шузо так старательно прятал, но только не дома. И он сделал то, что и хотел, сидя на коленях в своем запертом кабинете. Закричал. Закричал, несмотря на тот огромный ком в горле. Как бы он не старался сдержаться. Это оказалось слишком. Хуже могло быть, только если бы они умерли, получив пулю, предназначавшуюся Ниджимуре. Что они в своё время и порывались пару раз сделать. Ловили, закрывая, потом смеялись над жуткими возмущениями опекуна и его приговаривании о их безрассудности.       Покричал он всего лишь четверть минуты, пятнадцать секунд. Этого с головой хватило. Осталась лишь пустота в месте, где должно было быть сердце, будто этим воем его вырвало из тела, во всём естестве приправленная апатией и полным отсутствием жизни как таковой. Оставалось лишь пустое существование работой, на которой умерли его дети.        Все до единого.       И он вместе с ними.

***

       Через пару дней, когда всё окончательно улеглось, а крушения в коридоре так и остались, вернулась сестра с Микой. Единственное живое, что осталось от его сына. От его покойного сына.       Как бы это не было ненадежно и, в какой-то мере, глупо, но Шу никак не мог проверить, те ли это тела. Возле этакого морга босс оставил, не пожалел, тройку своих личных людей, хранителей целостности своего тела. Как щедро.        И проблема даже не в простой вере своему начальству, нет, его действия наоборот, были очень подозрительны, а в том, что даже сам нянь никак не чувствовал своих подопечных. Если раньше он хоть как-то мог понять, что ребятня снова во что-то вляпалась, или вляпают его, то сидя в офисном кресле, он просто ничего не чувствовал.        Совершенно ничего.       И брата, поселившегося в кабинете родственника и приносившего чай с бутербродами, которые были успешно проигнорированы. Но что-то слегка шевельнулось внутри, стоило увидеть внучку. Полную копию сына, и не понятно, что она взяла от своей матери.       Девочка кинулась к деду, но тот вместо того, чтобы её крепко прижать к себе и поднять на руки, всего лишь приподнялся в кресле и слегка приобнял одной рукой. Он сам не знал, почему не смог как следует её поприветствовать. Просто не смог. Просто почувствовал себя до невозможности старым и немощным. Будто весь возраст его детей, все те года, что они прожили пустым временем сложились с его временем. Так Ниджимура чувствовал себя не на свои сорок три, а на все сто восемьдесят три. То есть пеплом, у которого всё равно всё болит и всё ломит. Всю его сущность будто несколько раз полностью скомкали, как тонкую бумагу, порвали на просто смешные доли, подожгли, потушили в воде, переработали в картон и так десятки и сотни раз. И бумага эта была из оголенных нервов и рецепторов, которые продолжали функционировать.        Сколько он готовил ребятню к своей кончине, настолько сам оказался к их смерти не готов. Как же Шузо был наивен, полагая, что не сможет пережить и одной смерти кого-то из своей шпаны. Вроде умерли они, а вроде сам мужчина чувствовал себя пока-сидящим-но-ходячим мертвецом.       Вдруг девочка заплакала. Это сработало пресловутым выключателем. Он сразу поднял её на руки, успокаивал, как мог. Говорил, что всё будет хорошо, когда сам знал наверняка, что не будет никакого хорошо. Но главное, чтобы ребёнок поверил. Брат с сестрой никогда в это не поверят. Поэтому снова переселились домой со своими семьями. Сестра со своим сыном Тацуей, брат с попугаем.        Тацуя дружил с Атсуши, но враждовал с Шого и жил далеко от этих мест, со своим отцом, но Мичико забрала его. Поэтому для подростка стала шоком и ужасной трагедией смерть всех своих братьев и сестры. Но ещё он удивился, когда узнал, что у того зловредного Шого, с которым они, даже несмотря на разницу в возрасте, не могли нормально разговаривать, есть дочь. Очень даже добрая и хорошая, хоть и сильно опечаленная дочь. И был поражен, когда одним вечером Ниджимура сказал, что она полная копия сероволосого мерзавца и на фырк: «Но только не характером» — ответил, что полная копия, значит полная копия, что характер Шого ей тоже передался, что в детстве он такой же был, как и она. Как и все детки.

***

      Ничего не стало как прежде. Ничего не наладилось. Время не лечит. Работа не отвлекает. Чай с ромашкой не расслабляет. Ничто и никто не может этому помочь.        Оказалось, что у Шинтаро была верная недодевушка, которой он всячески отказывал со словами: «Очевидно, что нечего тебе на меня, ничего не понимающего, время тратить». Видимо зря Рёта так часто на него обижался… Сакурай, работник под крылом Дайки, по привычке готовил в бенто больше, чем он сам может съесть, но съедает с Дайки. Именно поэтому решил отдавать оставшуюся добрую половину, изобилующую сосисками, Шузо. На вопросы и попытки вернуть обратно еду тот лишь в низком поклоне разражался извинениями и робкими, но настойчивыми просьбами таки съесть, в небольших перерывах между извинениями. Тецую сволочи из его отделения так и не потрудились вспомнить даже приличия ради. О Рёте повздыхали девушки, а о Сацуки повздыхали парни. Об Атсуши повздыхали повара. А отделение Сейджуро всё ещё боялось лишний раз дышать.       На работе Ниджимуру старались не дёргать и вообще без надобности не попадаться на глаза. Да и смотреть на него никто не хотел, было банально страшно взглянуть в сильно исхудавшее и осунувшееся лицо, на котором не сходили круги под глазами, не могли смотреть на то, как сильно потерял в весе сильный мужчина. Невозможно было смотреть на всю ту же прямую спину с расправленными плечами, было ощущение, что к нему напросто прикрепили пару палок.

***

       Ниджимура решительно не понимал, за что ему всё это.       Сейчас, стоя перед пресловутыми детскими могилами, которые были вырыты за штабом, он не чувствует себя счастливым, когда вспоминает давно минувшие дни. Дни, в которых его окружали его детеныши. Восемь ребятишек. До невозможного громкие и проблемные, не желавшие оставаться наедине с возможной скукой. Невообразимо нужные и…       Такие любимые.        До болезненной дрожи любимые. Которые заполнили собой всё сердце своего опекуна. В которых он души своей бренной не чаял. Жизни своей не мыслил без своих маленьких пиявок. Они окрасили жизнь Шузо всеми цветами радуги. Он не верит своему имени, не думает, что это его заслугами «Поколение чудес» стали мастерами своего дела. Нет, это не Шу вырастил из них тех людей, которыми они являлись, это они сотворили чудо, наполнив жизнь Ниджимуры красками и счастливыми воспоминаниями. Он хранил эти воспоминания с особой бережностью и записал их в специальные тетради со всей нежностью, которая у него осталась.       Мужчина всё ещё не верит тому, что его ребята погибли. Не верит и всё тут.       И пусть прошло уже пять лет, и ему самому почти полвека. Он лучше всех знает своих детей. Эти прохвосты могли обдурить кого угодно. Даже чувства собственного отца.        В этом году им всем тридцать.        Здоровенные лбы. Таких уже тяжело называть «детишками» и «мелкими спиногрызами», но поседевший человек хорошо помнит, как все они лили слёзы из-за того, что цветок на подоконнике завял. А как они радовались игрушечным машинкам на Новый год. Новый год, когда им было двадцать два… Как они кружили вокруг бедной сакуры на холме недалеко от города, а после залезали на несчастное дерево всей гурьбой. И такие набеги совершались чуть ли не каждый год…       «Надо будет записать в завещании, что хочу быть похороненным напротив этого холма», промелькнет мысль в голове Шузо. За эти пять лет он просил для себя исключительно сложные и опасные задания. Ниджимура понимает, что поступает не очень хорошо по отношению к оставшимся родным. Но по-другому он не мог. Каждое утро перед началом «рабочего дня» он навещает это место, радужный нянь не стал заниматься раскопками и осквернением могил. Это стало лишь данью памяти о его дорогих детях. Ни больше, ни меньше.        И вот мужчина заходит в здание дописывать своё завещание, так и не узнав, что это его последняя правка данного документа, и что его шпана вернулась с желанием поговорить и кинуться в отеческие объятия.       Он приходит на задание, так и не узнав, что этот день его последний. А его свора уже навела шороху и дома, и теперь в организации.        Ниджимура Шузо думает, что ему лишь мерещатся обеспокоенные лица своих ещё больше повзрослевших детей. Он думает, что его подсознание рисует ему более взрослые черты их лиц, что это оно поигралось с их прическами. Седой мужчина, проведя своими руками по каждому из лиц или плеч, говорит о том, как же они все выросли, как он рад увидеть весь его детский состав и как жаль, что это всего лишь игра его умирающего воображения, он до последнего боится поверить, что это реальность, несмотря на те слезы, что падают на него.       Дети облепили его со всех сторон. Четверо с одной стороны и четверо с другой.       Ему не нужно знать, как ребятня подстроила свою гибель. Ниджимура почти не обижается на них, что им и говорит, главное, что все они живы и вроде здоровы.        Большего для счастья и не нужно.       И он закрывает свои серые глаза, которые напоминали сталь. Шузо всё расскажет своим родителям, которые ждали его прибытия к ним, на ту сторону.        А сама наседка наконец вздыхает с облегчением, впервые за всю жизнь не боясь, что в следущий момент всё рухнет.

***

      Двенадцать людей в повседневных одеждах стоят перед серой могильной плитой. Десять взрослых и двое отроков. А ведь ещё несколько осталось в доме. Все они в этот солнечный день вспоминают того человека, который никогда их не бросал и не ставил на них крест.       Кроме имени и годов жизни написана эпитафия: «Прислушивайся к первому впечатлению» — это было чем-то вроде девиза по жизни.       И его первым впечатлением о семерых мальчишках было: «Будет из этих ребят толк, несмотря на такой старт…».       Лишь восемь молодых людей с радужными цветами волос отошли на соседний холм к старой и высокой сакуре с раскидистыми ветвями, вспоминать те дни, что провели в её тени и под боком у своего любимого родителя…