Disparais

Каждый раз, проводя рукой по отметинам, ты будешь думать о нем, утопая в бесконечном беспокойстве и одновременно чувствуя безудержное облегчение: вы живы, пока одно из ваших сердец не прекратило свой ход. Все неприятности начинаются в полночь. Нет, действительно. Карета превратилась в тыкву? Так, извольте, двенадцать часов. Пляски на Лысой горе? Полночь же! Начало нового дня? … Маринетт не забудет первую минуту своего шестнадцатилетия никогда. Шестьдесят секунд чужая жизнь сплеталась с ее судьбой сотнями ударов, падений, ожогов, выдернутых волос, оставляя на лопатке черную пульсирующую отметку. Девушка через силу улыбается, старательно стирая предательские слезинки с раскрасневшихся щек. На секунду ей кажется, что к биению ее сердца присоединился еще какой-то стук, изо всех сил пытающийся угнаться за быстрыми колебаниями сосудов. «Любовь — это боль» — не простые слова из сказок или высокопарные философствования на вечные темы, а жизненное правило, которое разве что на заборе не пишут. Боль новообретенной родственной души вплетается в твои волосы, бежит по коже, оставляя на ней невидимые глазу руны, впитывается в кровь и вместе с ней разносится по всему организму, подчиняя себе каждую клеточку тела. В жизни Маринетт появляется новая цель, удобно размещаясь между «поступить на факультет дизайна» и «съездить в Китай». Ночью она не может уснуть от волнения. Теперь на ее плечах в два раза больше ответственности — за себя и за жизнь другого человека, и этот факт заставляет смотреть на многие вещи совсем с другого ракурса. Утром ей не до сна из-за обжигающего покалывания, пробежавшего волной по тонкой, почти прозрачной коже рук, оставляя после себя длинные светлые следы. Маринетт осторожно ощупывает царапины, прислушиваясь к своим ощущениям. Шрамы слегка саднят, кажется, даже пульсируют, к горлу подкатывает ком, и девушка, хрипло сглатывает почти сорвавшиеся с губ вопросы. На порезы не похоже. Скорее кто-то с остервенением драл кожу когтями, пытаясь рассечь покров до мяса. Может быть, где-то там, далеко, ее родственная душа играет с котенком? Хотя, если судить по масштабу катастрофы, скорее с взрослым котом или даже с рысью. «Я беспокоюсь за тебя», — Маринетт прокручивает эту мысль в голове, словно мантру, транслирует ее на разделяющие их километры, надеясь, что близкий человек если не услышит, то хотя бы почувствует ее поддержку. На спинку стула перемещается черный кардиган тонкой вязки с длинными рукавами. Можно сколько угодно закрывать глаза на правду, пускаться в слепое отрицание и закрываться в иллюзорном домике, но за следующие семь дней полосы на руках появляются еще трижды. В школе все идет своим чередом. Алья — хорошая подруга. Она ни о чем не спрашивает, молчит, но в женском туалете услужливо предлагает бинты и влажные салфетки. Маринетт знает, что Сезер нашла своего соулмейта в лице их одноклассника, а поэтому кому-кому, а ей-то точно не нужна аптечка первой помощи. От ненавязчивой заботы сердце Мари переполняется нескончаемым теплом и благодарностью, но вслух вырывается лишь краткое «спасибо» и неловкий кивок головой. Маринетт берет два дополнительных реферата и порывается помочь Алекс с домашним заданием по химии. Маринетт организует вечерний кинопросмотр для старшеклассников в спортивном зале. Маринетт не спит ночами, пьет энергетики, простужается и переходит на постельный режим. Соулмейт, казалось, все чувствует, понимает и вообще хороший парень. Неделю девушка отдыхает, отделавшись лишь парочкой синяков на выступающих ребрах. Через несколько дней вынужденных каникул она наконец собирается с силами и снимает со стен фотографии первой влюбленности. Ей теперь не положено — у нее есть родственная душа, и это явно не Адриан Агрест, взирающий на нее с вершин модельного олимпа. Никто и не сомневался в его успехе. Ноги от ушей, улыбка от лучшего стоматолога Парижа, постоянный уход за состоянием кожи и волос. И все это помножено на хорошие гены и отменное здоровье. Принцу под стать принцесса. А Маринетт за все ее грехи, прошлые и будущие, достается какой-то психопат, страдающий желанием выцарапать из-под кожи невидимых глазу тараканов. В лучшем случае, эти тараканы на самом деле спокойно-преспокойненько попивают чай в его голове. В худшем — уже никто ничего не попивает. В школе девушка улыбается, проявляет активную гражданскую позицию и смотрит на Адриана. К идеальному образу, собранному по кусочкам из журнальных обложек и фотосетов, добавляются еле заметные веснушки, слегка сероватый тон кожи и тремор рук. Все это делает юношу еще более очаровательным. Он уже не тот идеал с пьедестала, а живой, дышащий, теплый человек. Вот он, сидит перед ней, стоит только протянуть руку и можно ощутить под подушечками пальцев жесткую линию выступающих ключиц, не спрятанных под объемным свитером, пушистые пряди светлых волос, нежную кожу шеи. Маринетт выбрасывает глупые мысли из головы, предусмотрительно сильнее сжимает ручку и утыкается в тетрадь. Адриан что-то чувствует, и этому нельзя найти объяснение. Он подлавливает ее на переменах, заводит разговоры о погоде, осторожно касается плеча и задает-задает-задает вопросы. Девушка нехотя отвечает, прячет краснеющее лицо, кивает и улыбается. «Нет, все нормально. Правда. Ничего не беспокоит. А, ну, да, мерзну немного. Начало осени выдалось холодное. Сплю нормально. Нет, честно! И ем тоже». Адриан замолкает, сверлит ее проницательным взглядом, нервно дергает плечами и, развернувшись, уходит дальше по коридору. Родственная душа не собирается сдаваться и, кажется, берется за дело с двойным усердием. Полосы на руках едва успевают заживать, а потом и ребра покрываются уродливыми бледными следами чьих-то истерик. Маринетт нервничает, кусает губы, а потом и вовсе записывается на бокс. Теперь нервничают другие: родители, Алья, молодой тренер, сверяющий девушку подозрительным взглядом (поздно уже для таких начинаний-то, однако!). Сначала тело ломит от постоянной физической нагрузки, а потом — от не самых удачных спаррингов. Кроссовки с непривычки натирают ноги, резинка для волос неприятно стягивает пряди, а синяк на плече проходит даже дольше постоянно обновляющихся шрамов. «Выкуси», — довольно думает девушка, надавливая пальцами на фиолетовое пятно. Собственная боль сейчас кажется даже приятной, какой-то родной, близкой, знакомой. В ней есть смысл, она лишь ступенька для перехода на следующий уровень, опыт, полученный в бою. И это не тупые, бездумные дорожки расшатанных нервов и, вероятно, слабой силы воли. Через несколько тренировок ее вызывают на ковер и отчитывают за специально пропущенные удары. Спрашивают о родителях, друзьях, проблемах в школе. Маринетт, закусив губу, смиренно кивает, коротко отвечает на вопросы и косит в сторону двери. На бокс она больше не возвращается. Зато отбивает конечности о всевозможные углы в доме. Родственная душа, кажется, впадает в ступор от ее поведения настолько, что перестает калечить себя и позволяет девушке на какой-то момент раствориться в иллюзии, что все происходившее с ней — просто дурной сон. Маринетт уверяет себя, что жизнь налаживается, ровно до того момента, когда утром, собравшись в школу, обнаруживает на пороге пекарни Адриана Агреста с чертовой голливудской улыбкой на лице. — Привет, — юноша радостно машет рукой, протягивает ей стакан из ближайшей кофейни и, напоровшись на удивленный взгляд, поясняет: — Зеленый чай, очень полезен для кожи. Я проходил мимо и подумал подождать тебя. — Казалось, тебя довозят на машине, — девушка берет напиток и запирает двери пекарни. — Не сегодня, — беспечно пожимает плечами Адриан. — Так что, миледи, разрешите вас проводить до школы? Маринетт сдувает с лица челку, смотрит на одноклассника и, сдаваясь, кивает. По пути Адриан болтает обо всем и ни о чем одновременно, перескакивая с рассказов про последний показ на обсуждение футбольного матча между старшеклассниками. Девушка, пользуясь моментом, с интересом обводит взглядом каждую черточку его лица. Они идут, практически касаясь друг друга плечами, и вблизи он кажется еще красивее, чем тот идеальный, вышколенный образ с обложек. — Ты уже встретила своего соулмейта? Мари вздрагивает и поднимает глаза на юношу. — Прости, что? — переспрашивает она. Уголки губ на секунду дергаются, но улыбка не спадает с лица Адриана, растягиваясь еще шире. Вот точно ходячая реклама стоматологии. — Родственную душу? Познакомилась с ним? Маринетт прищуривается и нервно оглядывается. — Я… Да нет. Каким образом-то? — Ну, некоторые специально вычерчивают шрамами названия городов, координаты, имена — все, что в голову взбредет. Девушка, поёжившись, незаметно пробегает пальцами по запястью, скрытому темной тканью. — И ты? — Нет, — отвечает юноша. — Но, кажется, мой соулмейт ведет довольно активную жизнь. Маринетт понимающе кивает. Дальше до школы они доходят в тишине. Их прогулки повторяются каждое утро, а потом и вовсе перерастают в традицию. Как и зеленый чай из соседней кофейни, и свежая выпечка, заботливо упакованная Сабиной. Разговоры становятся интереснее, взгляды длиннее, а случайные прикосновения переходят в ранг не-таких-уж-и-случайных. Маринетт привыкает к легкому запаху одеколона, к звонкому голосу и к мимолетным объятьям в знак приветствия (конечно же). А еще с большей радостью она привыкает к молчанию родственной души. Старые шрамы заживают, новые не спешат появляться. В ответную благодарность девушка перестает биться плечами о стены, мизинцами — о ножки прикроватной тумбочки, а старые синяки смазывает согревающей мазью. — Знаешь, тебе пора расслабиться, — задумчиво произносит Адриан в один из теплых деньков, когда, освободившись от уроков, они сбегают в кафе неподалеку от школы. Маринетт благоразумно отказывается от предложенного мороженного и заказывает себе кусочек яблочного пирога. — В последнее время ты как-то напряжена. — Я… я просто, — запинаясь, начинает девушка, но замолкает, не в силах продолжить. Просто что? Боюсь, что все слишком хорошо? Радуюсь, что мой соулмейт перестал драть на себе кожу? Не могу отвести глаз от твоих губ, скользящих по согретому дыханием металлу ложки? — Маринетт, — тихий голос вытягивает девушку из раздумий, а теплые руки осторожно убирают выбившуюся темную прядь за ушко, случайно скользнув пальцами по щеке. — Все будет хорошо, ты веришь мне? Девушка судорожно кивает, утыкаясь взглядом в пирог. Сейчас или никогда? — Знаешь, мой соулмейт… Я боюсь, что с ним что-то случилось, — быстро выпаливает Мари. К щекам приливает кровь, а Адриан лишь нежно улыбается, прокручивая ложку между пальцев. — Ну, в таком случае ты бы узнала об этом первой, ведь так? — он хитро подмигивает, но буквально через секунду его лицо разглаживается, утрачивая всю веселость. — Понимаешь, нам не обязательно любить их. Они могут быть просто хорошими друзьями, товарищами… Или, быть может, лучше вообще не пытаться их найти. Любить можно и кого-то другого. Девушка вздрагивает, переводя взгляд на ладонь друга, слегка сжавшую ее пальцы. Хмурится. Не искать человека, чья жизнь так сильно зависит от нее? Человека, чей путь до конца их дней будет вырисовываться фиолетовыми и красными пятнами на ее теле? Того, кто, возможно, совсем одинок или несчастен, или, еще хуже, подвергается насилию? — П-прости, — язык отнимается, но Мари удается выдохнуть застревающие в горле слова. — Мне пора идти, я обещала помочь Алье с проектом. Она резко вскакивает, кладет купюру в пять евро на стол и, не оглядываясь, быстрым шагом покидает заведение. Утром Маринетт просыпается от острой боли в запястье. В этот раз не ногти — лезвие прочерчивает борозды на стремительно опухающей коже. «Disparais». Девушка закрывает ладонью рот, боясь разбудить родителей криками. Буквы слегка кровоточат, саднят и выглядят до ужаса уродливыми на бледной коже. Вены не задеты, но Мари все равно, зажмурившись и стиснув зубы, обрабатывает порезы перекисью водорода и потуже перебинтовывает руку. Через тридцать минут она выходит из пекарни, не встречает Адриана, и путь до школы кажется ей сегодня особенно длинным. Юноша обнаруживается в классе. Они мельком обмениваются приветствиями, и Маринетт готова на стену лезть от необъяснимой пустоты в груди. Они не соулмейты, не близкие друзья и даже не влюбленные (так, симпатия — не больше), но на душе скребутся кошки, и это ноющее чувство куда неприятнее покалывания в пальцах. Ко второму уроку к нарастающей тревоге присоединяется головокружение. Девушка старательно пытается концентрироваться на словах мадам Бюстье, но перед глазами расплываются темные круги, затылок тянет, и Мари, поддавшись ощущениям, проваливается во мрак.

***

Сначала в нос неприятно бьет резкий запах. Маринетт морщится, тихо стонет и пытается отодвинуться от источника вони. — Нет-нет, лежи, — совсем близко раздается хрипловатый женский голос, явно принадлежащий медсестре. Девушка осторожно открывает сначала один глаз, потом второй, привыкая к яркому белому свету. Тело отказывается слушаться, и Мари покорно лежит, скользя взглядом по потолку. Где-то совсем рядом раздается чье-то тяжелое дыхание. — Маринетт? Девушка, собрав все силы, поворачивает голову на источник звука и к своему удивлению обнаруживает Адриана, лежащего на второй больничной койке. Медсестра, деловито схватив юношу за руку, внимательно осматривает его запястье, а затем что-то недовольно шипит сквозь зубы. Маринетт, прищурившись, разглядывает буквы, стремительно скрывающиеся за белоснежной повязкой. Не может быть. Или может? Адриан морщится, переводит взгляд на одноклассницу, и его губы округляются в удивленном «ох». Бинт. Чертов бинт торчит из-под задравшегося рукава кардигана. Сложить два плюс два как никогда легко. — Кхм, — выдыхает Адриан. — Как насчет побыстрее выбраться отсюда и съесть по мороженому? Я угощаю. Маринетт, все еще не сводя взгляда с не по-мужски тонких рук, кивает.