Стук

Стук-стук по дереву. По тому, что сделано под дерево. Европейские стандарты. Давай, открывай. Я на минуточку. Почти буквально. Щелкает замок. Открывается дверь, как в ужастиках, даром, что без скрипа. И ты на пороге, улыбаешься левым краешком губ. Как ты улыбаешься, никто не замечает. А я научился. Сколько часов в скайпе, на видяшках, летний отдых в Японии. Спасибо Вите, всех организовал, даже над Леруа сжалился. Вот только зачем оно мне теперь, а? Нырнуть в комнату, как в омут. Развернуться, схватить тебя за плечи, мягко подвести к кровати и усадить, отойти самому ближе к двери. Смотришь на меня удивлённо. - Отабек, я хотел тебя попросить кое о чем. - Снова хочешь поменять показательную в последний момент? Уже выбрал музыку? - Нет, – Оборвать твои домыслы, заткнуть тебя, не слышать твой голос. – Я хочу, чтобы ты послушал кое-что. Я это сегодня придумал, твое мнение нужно. Ты послушай, я потом не буду у тебя время отнимать. Честно – честно. Выслушаешь? – Ну, давай, согласись или откажи. Не смотри так пристально. В голове начинают строчки тупые вертеться. «… И где глаза твои – стрижи, и где глаза твои – стрижи Скользят по небу пристально…»* - Я слушаю, Юра. – И продолжаешь меня взглядом к стенке, будто гвоздями, прибивать. Ну что, смотри и слушай. Мою исповедь. - Это сказка. Жил на свете мальчик. Если его никто не трогал, то и он никого не трогал. Вот только идиоты его окружали. Всем хотелось до него докопаться. Это же весело, пацана бесить, он один, а нас много. Только удивлялись потом, что их на Хуй и в Пизду посылают. Ну а что, пацаненок с виду девчонка, слабак и балерун на конёчках. Не ладилось у пацана общение ни с кем. И ругался, и дрался. Стыдно было мальцу за свое поведение, вот только, если отпор не давать, то сгрызут собаки. А потом было лето!** Серьезно. Умотал он летом в другой город удачу пытать. Повезёт, и возьмёт его под свое крыло гуру великий с еврейскими корнями. Повезло. Взяли его в обучение. Об обучении земном и слова не было. Нах, не дурак, на дому учился. Пару раз в году обитель знаний посещал. – Перевести дыхание. Успокоиться, сглотнуть вязкую слюну, главное, чтобы подбородок не задрожал. – И хорошо было пацану, меньше народу, меньше грызни, когда один против всех. Только лёд. И большего не надо. Хрусталь под ногами, на шее либо серебро либо золото, редко бронза. Чем больше вкалывал на льду, тем больше золота. Вот только, мало кто видел, что за золото - ноги в мясо. От этого и больно было, а плакать нельзя, посему и характер в край скотский. Все думали, что даром ему даётся всё. И похвальное отношение от гуру, и медали, и внимание. Завидовали ему. Зазвeзделся. Гадости за спиной говорили, темную устраивали, коньки прятали. Парочка человек нормальных были, и всё. А он людям уже переставал верить. Потом Сказочник мимо пролетел, наплел лапши, надавал обещаний, ты только подрасти, вместе всех удивлять будем. Поверил заново, понадеялся. Вот только, Сказочник затем улетел в рассвет. Вдохновения ловить. Пацан тот по понятиям жил. Дал слово – держи. И вслед ломанулся. Там уже, если честно, на всё срать было, просто обида сильная была. Обещание перед ним сдержали, так, на отвали, ну и немного опозорив перед всем светом. – Что ж глаза-то так жжёт, нет же слез, сухо всё. Зато у тебя, теперь, блестят, переливаются, маслянистые стали, красивые. И сидишь ты весь напряжённой струной, будто ждешь удара со стороны спины. Да только не тебе его ждать, а мне. Нет, не так, мне ждать нечего, я дождался. А ты будь спокоен. Я тебе больно никогда не сделаю. - Мальчик обратно вернулся, его все облаяли. И что Сказочника не вернул, и что проиграл свинье, которая год на коньках не стояла, и что таможню оскорбил, хули, малолетку пропустили в другую страну без сопровождения они, куда родители смотрят, а виноват он. Потому, что Он. А тому уже всё похую. У того пред глазами цель, не трогайте. Полгода попеременно то у балетного станка, то на льду. Лишь бы показать, что он не слабак, что может лучше, что все ошибались и он не только всё ломает, но и строит. Он и доказывал, раз серебро, два серебро. Бесился страшно, но понимал, что сам косячит. Не сдавался, из него полгода человека делали, Лебедя и Приму лепили. Он отплатит добром, первое место возьмёт. В стране, блядь, заморской. Прилетел туда, его пустили погулять, мол посмотри, какие города бывают, что зима, а целые аллеи роз. Не успел до роз дойти, его уже стоглавое чудище засекло и по всем улочкам гоняло. В переулок загнало, тот отдышаться не может, пизда думал. Повезло тогда, как в сказке, вот красавица, вот чудовище, а вот герой на белом коне. На черном байке. И говорит Герой: “садись”, и увозит красавицу, пацана этого. Увозит в лес дремучий, мимо соборов, розариев и прочих достопримечательностей, едет не быстро, всё можно разглядеть и за это отдельное спасибо. В лес привез, в парк, рассказывает про лагерь, где увиделись впервые. Что – то про глаза говорит, руку протягивает и предлагает дружбу, будто им лет по пять – шесть. Мальчик уставший и заёбаный, смотрит и не верит, не может так быть, не ему, с кем угодно, но не с ним. В книжках детских такое бывает, что раз и друг, раз и не один уже. Вот только, поздно было, душевный порыв, веление сердца, как угодно называй. Поверил, в человека, как в спасательный круг, как за единственную травинку возле болота ухватился. – А руки дрожат, чешутся. Ноги ватные, как завтра показательные катать будут – не понятно. И голос на шепот срывается, такой крикливый. А ты сам-то чего дрожишь, Герой? Не ты же подноготную, душу, жизнь свою на изнанку выворачиваешь. Не тебе на меня загнанно смотреть, не я тебя в угол загнал. Ты даже представить не можешь, как я сейчас хочу подойти и обнять, успокоить, сделать спойлер – не мучайся, дальше счастливый конец. А ты ведь знаешь, я вранья не признаю. И не люблю это дело. А потому – слушай дальше. - Вот так у мальчика появился друг. Он узнал о дружбе. Не такой, как у Лиса и Маленького Принца***, нет. Та хуёвая дружба была. Лиса приручали, сделали зависимым, разучили быть одному, он конечно и сам тоже виноват. А потом свалили, оставив надежду на то, что вспомнят, придут, заберут, улетели на свою планету, а о Лисе не вспоминали. Он, наверное, до последнего Принца ждал. Верил ему и в него. Но ты не думай об этом. У нас сказка про мальчика, а не пересказ Экзюпери. И вот стали теперь Герой и мальчик друзьями, а пацан не знает, что ему делать, что ему говорить. Не было опыта. Не с кем было набраться. Никому кроме деда своего он сам по себе не был нужен. Реклама школе – молодец. Золото в копилку спортивных достижений страны и в список заслуг тренера – молодец. Через тебя, с кем-нибудь познакомится – молодец. Благодаря тебе еще больше пиариться – молодец. А просто так характер терпеть, просто так поговорить, просто увидеть во мне меня. В мальчике человека, которому бывает больно и плохо, который хочет не один по городу до рассвета на каникулах ходить, не один сидеть на утренних сеансах кино, а тренировка только вечерняя. Не умел мальчик дружить, не знал как. Слова всё пытался подбирать. Чтобы случайно не задеть, чтобы идиотом малолетним не показаться. А Герой смотрел, делал вид, а может и правда не замечал, но это вряд ли. Пацан же ещё и на нервах весь был. Ждал, когда скажут про наёб, ждал, когда скажут, что не интересно – прощаемся. А этого не происходило. Его слушали, ему объясняли, ему рассказывали. С ним шутили, а не над ним. В кафе позвали греться, так классно было, даже когда придурки эти заявились. Не верил до конца, что реально, что так бывает. Первый день не верил, когда после трени ему прокатится предложили. По магазинам пробежаться. Вдоль побережья пройтись. Второй день не верил, но крикнул: «Давай». А в третий поверил, когда услышал ответное: «Давай». Тогда на измене катался, только узнал, что Витя хочет вернуться, а свинья опять свалить. Подожди чуток, а? Сказке не долго осталось. – Привалиться к стене, зажмуриться. Ну, Юр, как там ты выяснил, если в край кипит, то вспоминаем математику, определения, формулы, теоремы. Вот так, уже не так грудь давит, уже легче дышать. Уже и орать не хочется, и двери вышибать не хочется. Вон, на столике графинчик с водичкой, выпей, промочи горло. Глядишь, не будет внутри драть. И Отабеку как раз передышка, столько говна на человека вывалил. Поразительно, как он его еще не послал, предварительно напичкав чем-нибудь седативным, но не запрещённым ВАДА'. Алтын тоже уставший. Локти в колени, лицо в ладонях. Нужно закругляться. Спать, может, хочет человек. Потерпи, родной, я сейчас, уже скоро эпитафия''. - Я тогда на измене и упрямстве катался, всех на планету Хуй, кто не смотрит, а кто смотрит, сука, внимайте. Спорт – ебанутый мир. Спортсмены, в большинстве своём, неадекватные личности. Я заёбан в край чужими пиздотрясками. Никифоров – пидорас. Кацуки – свинья неблагодарная. Всем, кто мешал мне – спасибо. Всем, кто поддерживал меня – спасибо. Я не понял, как откатал, я не понял, как занял первое место, если там разница в сотые. Я видео проката потом смотрел, до меня только тогда дошло, я лох, нихуя не смог. Из меня делали что – то толковое, а я опять. Все испортил. Я всё слать хотел. И от показательной отказаться. И Якову с Лилией сказал: «Ангел фестиваля – это круто, но я его катать не буду», а они всерьёз не восприняли. Я уже прямо там орать хотел о том, что победа никакая. А ты мимо прошёл. Меня током шандарахнуло, озарило. Сам сказал, что мы похожи, значит должен понять. Не подумал, что тебе самому может быть тошно. Ты еще так себя вёл, будто пятилетке что – то объясняешь. Я бешенным стал, четверной мне можно, во все стороны мира можно, одному с двенадцати лет жить можно, после полуночи с тренировок домой дворами можно, это в России-то, а в Европе, где чуть-что опасное – ментов зовут, в клуб, в сопровождении – нельзя. Я пока от приоритетов своей жизни отходил, ты уже съебал. Я даже спросить не успел, можешь ли музыку какую посоветовать. Решил, что если есть возможность, то нужно все взять. Искать тебя пошёл. Из одного клуба поперли, из другого, а потом ребята увидели, помогли, блядь, я потом всему свету должен был. Нашел, где ты, пробрался, повезло, приняли за кого-то нетрадиционной ориентации, пропустили. У стенок крался, тебя высматривал, уже думал, может ты вообще не здесь. А потом тебя объявляют. Я в шоке, я в ахуе. Я слушаю твою музыку и до меня доходит, вот оно, вот если так, то все запомнят и это будет моя победа. Ты меня заметил, тут бы запаниковать, а у меня в голове красными буквами: «Всё, можно курить у бензоколонки». Вот когда ты за шкирку меня поволок из клуба, там я начал трусить. Потому, что не послушал, отвлёк, помешал и вообще нехуй малявка. А ты на байк посадил и к морю повез, заебал вот и утоплю. Но не начал орать, не оскорбил, спросил о том, что случилось, спросил, что я хочу с этим делать, выслушал. С катком, с музыкой, с элементами, со всем помог. Даже на лед вышел, хоть и не репетировали, а всё круто вышло. Выстрелил и точно по мне попал. Я в этот момент своей жизни провалился. Думал, нас съедят там, и Яков, и твой, и журналисты. Это ж, считай, скандал был, пиздец на льду только Никифорову простителен. Опять спас меня, опять на байк, в отель, помнишь же, как меня трясло, чаем напоил, в куртку свою завернул и спать уложил. На банкете на себя роль щита взял опять же. Ты мне меньше чем за неделю помог больше, чем иные за всю жизнь. Я боялся, что разъедемся и ты одумаешься, почитаешь газетки про всё это, послушаешь нотации, поймёшь, что я тебе нах не нужен. А ты позвонил первым. Жаль, что на соревнованиях встретиться не получилось. И мы так часто созванивались, и музыку друг другу кидали, представляли, кто кем был бы, если б не фигурка. Смеялись, выясняли вкусы у кого какие. Мне когда Витя предложил в Японии вместе собраться, сначала отказаться хотелось. Я послать не успел, он перечисляет тех, кто уже согласился, твое имя слышу – соглашаюсь. Жаль, что ты всего полторы недельки побыл. Но мне так хорошо было с тобою рядом. – Тише, тише сердце, чего разошлось, как после стометровки, а? Сейчас уже, сейчас закончу. Удариться затылком о стенку для отрезвления, дышать размеренно, сжать кулаки, не смотреть на него. Не выдержу иначе. Куда угодно зырить, не на скулы, не на подбородок, не в глаза, мимо чуда этого золотого. Последняя глава осталась. - Улетел раньше, а я там остался, плохо становилось. Хотелось, чтоб ты снова близко ко мне был. Я пропадал, был пацан и нет его. Точнее, пропал ещё после выстрела, а там, на одном матрасе во время грозы, я тебя обнимал. До меня там дошло, я там понял в чём дело. Мы опять на огромном расстоянии, звонки, сообщения. Мне мало было. На этапе Гран-При увидел, рыдать хотел прямо там от радости. Кричать, чтобы отстали и просто дали с тобой побыть. Потом опять не виделись, только изредка созваниваться получалось. – Отдышаться бы, а нечем. - И вот снова встретились. Ты рядом, мне больше и не надо. По городу на байке, в кафе, тренер не видит – можно мороженое. Ты так катался сегодня классно. А судьи опять пидорасы, артистизма им не додает видите ли. А я смотрел и горел от шквала эмоций. Так как ты никто не может. Ты огнём был. Я горел. Я после, уже всё закончилось, еще горел. На крышу поднялся, там смотровая прикольная. Тебя позвать хотел. Сказать. Только за телефон взялся, так ты меня опередил. Вышел, разговариваешь с Леруа. Я окликнуть хотел. Да только поздно было. Вы говорили, а я сгорел заживо и ничего от меня не осталось. Думал мальчик, что хуже чем у Лиса с Принцем не может быть, а оно вон как. Ещё как может. Мальчик верил, так верил, как в себя не верят. Таким счастливым был со своим Героем. А Герой-то и не его. И мальчик ему – никто. И прав мальчик в самый первый день был, когда наёба ждал. Герой ему руку протянул, дружбу предложил, год малолетку терпел. И сейчас его в номер впустил, слушает. На спор. – Всё, поздно пить Боржоми, валерьянка не поможет. Сейчас до комнаты своей дойти, мордой в подушку, уголок в зубы и выть. Как там говорили психологи, выскажите все и вам станет легче? Нихуя, не легче мне. На него смотрю и не знаю, что делать. В лицо ему заехать, так рука не поднимется. На шею ему броситься и орать это не правда, тупая сказка. Или умолять, чтобы это всё шуткой было и где-то скрытая камера. И зря ты, Плисецкий, переживаешь. Всё хорошо. Он с тобой и не предаст. А чтобы предавать кого – то, нужно, сначала, быть этому кому – то преданным. А мне не были преданны. Блядь. Точно я фея, а не тигр. Тигры не плачут. Главное ща в голосину не зарыдать. Вот ахуеет тот, кто меня с распухшим ебалом в коридоре встретит. Колотить начинает. Ну чего ты сидишь, чего так смотришь, не правдивую сказку придумал? - Юра, чем сказка закончилась? Что мальчик сделал? – Шепчешь, зачем шепчешь, у тебя же голос красивый. Громче говори, дай мне ещё немного его послушать, мне так ничей голос не нравился, как твой. - Чем закончилась? А это ты мне скажи, я твоё мнение пришел услышать. Только объясни мне сначала. Что я тебе сделал, что ты со мной так? Я же, как понял с тобой до этого только в лагере мог пересечься. Так мы там даже не разговаривали. Или этим я твое чувство собственного достоинства ущемил? И ты мне за это? Скажи! – Все, не вижу ничего, плывет все нахуй, и по морде мокрое, и с подбородка дрожащего капает. – Я, я не понимаю, не понимаю, не могу понять. – Заикаюсь, захлебываюсь, ноги не держат. Значит нужно сесть, с пола далеко не упадешь. В колени уткнуться и дышать, успокоиться, где там математика, накрест лежащие углы, пиздец. Зачем ты подошёл, зачем обнял, не нужно меня жалеть. И без того тошно. А ты дышишь мне куда – то в шею, и воздух по ключице проходится, щекотно. - Юра. Ты с Леруа на весь отель орал, я думал, что правду про тебя пишут. Что ты нелюдимый, конфликтный. Он потом ко мне подошёл и предложил это. Мол, интересно, как с тобой вообще нужно общаться, ты же колючий весь, обозлённый на всё и вся. Уверял, что ты притворяешься, что сам по себе ты как девчонка – истеричка, лишь бы внимание к тебе было и пользуешься всем. Что твой характер никто не выдерживает. Слово за слово. Подбивал меня на это всё, брал на слабо, не смогу, не вытерплю. И спор интереса ради предлагал. Я его послал тогда. – Пиздишь, пиздишь, как дышишь. Успокаиваешь меня и боишься, что я взорвусь, номер тебе расхерачу, а платить тебе. Не нужно бояться. Я тебе зла никогда уже сделать не смогу. - Он же всегда глупости сначала делает, а после последствия разгребает. Ушел проветриться, а там тебя гоняют. Думал просто предложить помощь, а вырвалось, как приказ. Садись, блин. Сам не знаю, почему в парк повез, хотел просто на соседней улице высадить, чтобы не навязывать себя. А уже поздно было. Ты сзади сидел, трясся, молчал, держался как утопающий. Мы к парку когда подъехали, у тебя лицо было такое пустое, будто ты знаешь дату своей смерти и смирился. Я не думал, что со мной пойти захочешь, что выслушаешь, там уже сами слова вырывались. Про взгляд этот, про лагерь кстати вспомнилось. Но эти слова честными были, я только из-за того, что тебя увидел, в фигурке и остался. Это правда по-детски вышло, дружбу тебе предложить, думал сейчас пошлёшь, дауном назовешь и правильно сделаешь. Ты ещё смотрел волком, думал руку отгрызёшь. Пожал. А я не знал, как мне дальше плыть. Решил, что пусть всё своим чередом идет. Ты оказался не такой, как писали и не такой как я предполагал. По памяти об архитектуре и памятниках рассказывал. О деревьях, какие растут, о людях которые жили. В жизни бы не подумал, что тебе может быть такое интересно. И ты очень хорошо рассказывал. Мне интересно с тобой было говорить и тогда, и на следующий день. Я правда был удивлен тому, что ты меня поддержал. Захотелось поддержать в ответ. Ты вечером подбежал, попросился, вот тогда я подумал, что прав был Жан, ты пользуешься. А потом тебя в клубе увидел. Под мою музыку никто так не танцевал. Ты мне когда объяснил, что в своих глазах налажал, что не хочешь, чтобы все твой промах запомнили и думали, что ты на большее не способен. А тебя даже твои всерьёз не восприняли. Мне так стыдно за себя было, за то, что посчитал тебя истериком и воспринимал как пользователя людьми. Ты такого не заслуживал к себе мнения. Ты достоин бал кого – то лучшего. На тебя взглянул, твой взгляд увидел, с такой надеждой родственники больного на врача смотрят и ждут хороших новостей. Решил, что всё сделаю, но помогу. В отеле ты с кружкой в руках сидел, плакал, извинялся, что из-за тебя проблемы, что в скандал втянул, что на нервы действуешь. Хотелось завернуть в одеяла и баюкать как ребенка. – Я помню, это же просто, на злобе какую-то фигню выкинуть. А вот последствия разгребать нихера не просто. Яков орал, Барановская смотрела как на врага народа, хотя, это она только за отсутствие грации лебедя, так ей норм было. Никифоров приперся нотации читать, типа рано тебе такое показывать, будто он мне папаша. Представил, что деда скажет. Но он только попросил, чтобы я больше голой спиной на льду не валялся. Ты меня чуть ли не за шкирку вытащил, спас опять. Я даже не помню, как коньки снимал, не то, что дорогу до отеля. Только куртку твою и запомнил. Журналисты пару месяцев покоя не давали. Еще вчера спрашивали, стоит ли ждать сюрприз. - Ты оказался совсем не истериком, ты просто слишком рано и долго был один против всего. Я не знаю, как мне смелости хватило тебе позвонить. Я так рад был с тобой летом встретится. Я, обычно, когда гроза идет, с наушниками всегда был, куда-нибудь в студию шёл, у меня дома такая есть комнатка, там окон нет, изоляция от посторонних звуков. А тут некуда. Заснуть не мог, страшно было. Не знал, что делать, наушники сломаны и свет не включишь. Ты по голове гладил, чуть ли не на колени к себе усадил, качал, пел, фальшивил, но пел. Мне так спокойно было. Потом, на этапе уже мне самому боязно стало, как соревноваться будем, поссориться же можем. А ты налетел на меня, кричишь, что я лучший. Не знаю, как получилось слезы сдержать. И сегодня, когда Жан подошёл поговорить, я не понимал о чем он. Вспомнил. Даже объяснять ему, что все не на спор, а по-настоящему, не стал. Смысл идиоту что-то объяснять? Тебя решил найти, предупредить, чтобы ты глупости Леруа не слушал. Ты написал. Что в номер ушёл, позже зайдешь. Я и успокоился. Рано, как оказалось. – Затихаешь, дышишь глубоко, надрывно. Меня сжимаешь, словно хочешь с собой срастить. Что ты делаешь со мной. - Юра. Ты вправе мне не верить. Ты вправе считать меня обманщиком. Но я тебе никогда не врал. Я всегда был честен с тобой. Мог не договаривать, но не врал. И все, что я сейчас сказал, было правдой. И весь этот год не был притворством. Юра давай так: ты говоришь о том, что понял в Японии, а я говорю то, что понял сейчас. Хорошо? Или наоборот? Не молчи, пожалуйста, Юр. – Что ты мне говоришь? Что ты мне врёшь? Зачем хочешь знать, то, на что тебе срать с высокой колокольни, а? Какие же у тебя руки тёплые. - Наоборот. - Ты мне дорог. Важен, необходим. Я привык слушать твои рассказы о Питере и Москве. О том, почему раф-кофе лучше латте. Хотя я всё равно уверен, что если кофе, то только Лонг Блек. Мне нравится то, как ты держишься за меня на байке, как улыбаешься мне. Мне хочется, чтобы ты улыбался только мне. Хочется видеть, как ты вживую танцуешь под мою музыку, а не через Skype. Нравятся фотографии расписанных стен, мокрых воробьёв, мне все твои фото нравятся. Мне не нравится, что тебя обнимают посторонние. Не нравится находится далеко от тебя. Я хочу целовать твои щеки. Хочу целовать тебя и только тебя. Прошу, не плачь, Юра. Юра. - Если всё, что ты сказал – ложь. Если ты уйдешь, бросишь, предашь. Я не буду ненавидеть тебя. Я не буду презирать тебя. Не буду кричать и раздувать скандал. Ты пой… пойми это. Уйди сейчас, если хоть словом напиздел. Если, если потом, через какое-то время окажется, что ты мне, меня просто пожалел, что тебе плевать было, я… Уйди сейчас, если так сделаешь! - Не уйду. И ты не ответил, что ты понял в Хасецу. – Опрокинул меня, заставил почти лежать на себе. Обними меня крепче. Если это реальность, сожми так, чтобы ребра треснули. А от боли я осознал действительность. Хочешь ответа, ну слушай. - Я понял, что ты мне дорог. Ты мне нужен. Мне важно твое мнение чуть ли не по любому поводу. Я хочу быть лучше для тебя. Я хочу быть первым в твоих глазах. Я пропал в тебе. Ты казался мне самым идеальным человеком. Таким, который всё и без чужой помощи сделает. Ты выстрелил, а я влюбился. А потом ты грозы боялся. Там конечно погода была, что всем стремно было. Ты не казался больше идеальным. А я больше не был влюбленным. Я люблю. « …и если через сотни лет придет отряд раскапывать наш город, то я хотел бы, чтоб меня нашли оставшимся навек в твоих объятьях, засыпанного новою золой.»''' *Севара - Там нет меня **Ночные снайперы - Ты дарила мне розы ***Антуан де Сент-Экзюпери, книга "Маленький принц" 'Всемирное антидопинговое агенство ''Эпитафия (греч. надгробный) - изречение, сочиняемое на случай чьей-либо смерти и используемое в качестве надгробной надписи '''Иосиф Бродский - Сонет(1962)