Surreal

***

Тэхён выходит за дозой в полдень. Запахивает полы чёрного пальто, обматывает поплотнее вокруг шеи широкий шерстяной шарф и медленными шагами идёт в сторону автобусной остановки. Ветер не на его стороне — всё равно пробирается под одежду, лижет ледяным языком скулы, заставляет подрагивать. Пробирающий до костей холод не позволяет стоять на одном месте, Тэхёну приходится пританцовывать на остановке, иначе он превратится в ледяную глыбу. Но даже такая перспектива не пугает. Холод уже стал родным — неотъемлемой частью его жизни, вечным спутником, когда даже в самый жаркий день лета Ким умудряется мёрзнуть и биться в ознобе. Тэхён без него себя и целым не чувствует, но, несмотря на эту странную любовь, сегодня стужа побила все рекорды — ему кажется, ещё немного, и он точно окоченеет. Тэхён продолжает топтаться на остановке и поглядывает вдаль в ожидании автобуса. Улица пустая, люди забились в тёплые помещения офисов, квартир, кофеен, спасаются от мороза, как могут, искусственно греют себя, может, других. Тэхён дышит в серый шарф, который уже до глаз намотан, ловит остатки своего же тёплого дыханья. «Keeper» Именно так окрестил его Чонгук. Говорил, что Тэхён, как Плюшкин*, всё собирает, ничего не выбрасывает, привязывается даже к неодушевлённым предметам. Ким с улыбкой соглашался. Чонгук ведь был прав. Этому шарфу уже четыре года, у Тэхёна таких в шкафу ещё шесть штук, но он неизменно достаёт старый, местами в комочках, серый и шерстяной. Тэхён не умеет прощаться, не умеет отпускать. Чонгук долгое время не мог привыкнуть к неумению Тэхёна расставаться с вещами, часто смеялся над ним, а потом, когда увидел, как Ким плачет над новым мобильным, который ему подарил младший, осёкся. Тэхён был рад подарку, но старый не продал, поплакал и убрал в шкаф, туда, где лежало всё то, от чего избавиться смелости не хватило. Тэхён тогда не знал, что он контролирует не всё, и если вещи можно спрятать и всё равно оставить у себя, то человека можно легко потерять. Ким глубже вдыхает морозный воздух, чуть ли в пляс не пускается, не позволяя морозу взять в плен, усыпить. «Инопланетянин» В последние месяцы никак иначе Чонгук его не называл. Инопланетянин, потому что зависал постоянно. Тэхён мог уйти в себя на несколько минут, не слышать, не видеть, и никогда не думал, что это плохо, такой уж он с детства. Но Чонгук стал чаще на это реагировать, подкалывал, говорил, мол, опять на связь со «своими» вышел. А весной до скандала дошло, когда Тэхён пропустил рассказ Чона о возможном повышении в банке. Тэхён так и не смог объяснить ему, что не контролирует это, только плакал долго, просил прощения. Той ночью он впервые замёрз, даже несмотря на то, что спал не один, что кожа к коже, лежал в объятиях младшего и дрожал — Чон даже не проснулся. После того случая Тэхён честно старался не «зависать», сам себя щипал и щёку прикусывал, лишь бы Чонгук больше не звал инопланетянином. «Глупый» Должно было бы быть обидно, но Тэхён не обижался. Моментально цеплял квадратную улыбку и пытался смягчить углы — разряжал обстановку, переводил тему, всячески отвлекал Чона от очередной, по мнению младшего, глупости, сделанной им. А «глупый», потому что последние деньги мог отдать бомжу за углом — ему же холодно, съест супчика, согреется, не всем же с холодом уживаться, как Тэхёну, не всем принимать его, как родного. А ещё, потому что верил всему, что говорят — даже когда Чонгук про конец света в июне рассказывал. Тэхён в день Х залез к нему на колени, так и сидел час, пока тот смотрел очередной бой по ТВ, а в кровати потом постоянно просыпался, проверяя, в обнимку ли они или нет. Если уж этой ночью суждено умереть, то только рядом с Чонгуком, чувствуя его тепло. «Трусишка» Тэхён молча соглашался. Потому что и вправду боялся. Вот только Тэхён не понимал, что такого постыдного в страхе потерять. Искренне недоумевал, слушая крики Чонгука про то, что, если он не взял трубку, не надо перезванивать. Как не надо… Чонгук ведь за рулём, а возвращался поздно. Он выходил с работы в шесть, дома бывал в полседьмого, если зайдёт в магазин, то без пятнадцати. Тэхён всегда железно ждал до семи, не беспокоил. Но потом оно приходило, садилось рядом за старый кухонный стол и начинало шептать своим омерзительным голосом прямо на ухо — вдруг он погиб, столкнулся с пьяным водителем, пырнули ножом в супермаркете, поскользнулся, сбила машина. И Тэхён сразу тянулся к телефону. Если Чонгук не отвечал, то оно забиралось внутрь, заполняло собой каждую клетку, мерзкими щупальцами обхватывало горло, не давало вдохнуть, булькало внутри чёрной зловонной жижей — избавиться, только если Чонгук трубку возьмёт. А Чонгук не отвечал. Шёпот превращался в крик, давил на виски, грозился порвать барабанные перепонки, фонтаном кровь из ушей выталкивать, и Тэхён снова набирал намертво отпечатанные в голове цифры — снова и снова. Чонгук говорил, Тэхён больной, но тот не обижался. Знал, что Чонгук любит, он не нарочно. А потом Чонгук стал говорить это по-другому. «По-другому» выражалось в интонации, в частоте, в том взгляде колючем, который лезвием по коже, капля за каплей выкачивал из Тэхёна кровь, оставлял обескровленным. Вот только Тэхён не больной. А если это болезнь, то ей добрая половина населения планеты болеет, почему же тэхёновский недуг Чонгук выносить больше не мог… Тэхён выдыхает, заметив приближающийся автобус, кивает водителю и проходит на последний ряд. Опускается на истёртое сиденье и, прислонив голову к окну, прикрывает веки. Это было обычное августовское утро. Так думал Тэхён, когда только проснулся. Теперь девятнадцатое число каждого месяца он обводит салатового цвета фломастером на календаре на кухне, в эти дни из дома не выходит, держит траур. Чонгук забрал себя у Тэхёна именно тем утром. Поставил перед фактом, собрал вещи, забрал своё сердце и ушёл. Тихо, без скандалов и истерик. Не заметил, что оставил молчавшего весь монолог Тэхёна бесформенной массой в коридоре, не заметил мольбу на дне карих глаз, немой крик о помощи — ничего. Тэхён остался в обшарпанном узком коридоре вдребезги разбитым, разбросанным по всем углам, стекающим густой вязкой красной жидкостью по стенам и уже не дышащим. Чонгук вышел за дверь, в которую за секунду до хлопка вошёл холод, собрал разворошённое нутро Тэхёна, склеил и поселился жить в нём. Тэхён не умер, просто единственные цвета, которые он с тех пор различает — это чёрный и белый, единственная температура, которую чувствует — минусовая. Тэхён открыл шкаф, собрал всё, с чем не мог попрощаться, и выбросил, оставил только фото Чона, приклеенное к внутренней стенке. Автобус останавливается на нужной остановке, и Тэхён, выйдя, медленно идёт к лучшему дилеру страны, вселенной, лично самого Кима. Заходит в обветшалую девятиэтажку, поднимается на пятый этаж и звонит в дверь. Юнги открывает с короткой улыбкой, щебечет что-то про дополнительных гостей в лице Хосока и Джина, гарантирует, что обед пройдёт куда веселее прошлого. Тэхён молча соглашается и проходит в гостиную. Он не за весельем пришёл и не ради компании, ему бы свою дозу получить и пропасть снова на пару месяцев. Ломки в этот раз адские, видимо, приближение зимы действует, холод снаружи, умноженный на холод внутри — не каждый вынесет. Ночи стали намного длиннее, чёрного в красках теперь больше белого, Тэхён в этой темноте разрушается. Всё чаще смотрит с балкона одиннадцатого этажа на асфальт внизу, хотя не хочет. Жмурится, всё равно видит себя переломанной куклой внизу в луже чёрной крови, окружённой тенями, до этого просто ждущими, призывающими, манящими. Тэхён проходит к дивану, на котором уже устроились Хосок и Джин, безразлично взмахивает рукой сидящему на полу и играющему с собакой Чонгуку и садится. Только безразличия в Тэхёне ноль целых ноль десятых. «Безразлично» настолько, что он готов свои же лёгкие выплюнуть. Чонгук ему улыбается, и Тэхён лёгкие проглатывает, успокаивается. Уже получше. Спина выпрямляется, изображение своего разбитого на асфальте тела в голове мутнеет, тени начинают отходить. Чонгук продолжает тискать пса, улыбается теперь передавшему ему бутылку пива Юнги. Тэхён делает глубокий вдох, чувствует, как раскрываются лёгкие, как моментально и дышать становится легче. Хосок рассказывает об альбоме, над которым работает с известным в андеграунд кругах Рэпмоном. Все внимательно слушают делающего первые шаги в шоу-бизнес друга, все, кроме Тэхёна. Он продолжает тайком наблюдать за Чонгуком, как перед смертью вдыхает его глоток за глотком, лишь бы успеть. Поглощённый Чоном он даже не с первого раза слышит, когда Юнги зовёт за стол. Обед проходит весело и шумно, Тэхён долго ковыряется вилкой в тарелке и изображает, что ест, благо никому до него и дела нет. Они дружат все со школы ещё — это потом их с Чонгуком дружба переросла в нечто большее. А сейчас, может, даже за столом бы его не терпели, но они люди воспитанные, старого друга не прогонят, а Тэхёну приходить надо — это вопрос жизни и смерти. Тэхён уверен, если бы пришлось выбирать, кому из них двоих остаться в тусовке после расставания, то выбрали бы Чонгука. Он разлюбил Тэхёна, он полюбил Юнги, у них отличные отношения, их любят все, а Тэхён тот, кто остался, кто дальше того августа девятнадцатого так и не сдвинулся. Такие, как он — обуза, но их терпят по старой памяти. Друзья, видимо, лучшее, что есть у Тэхёна после холода. Тэхён вроде пришёл за дозой, а удовлетворения нет, пусть ему уже её немного и выдали. Изгиб локтя чешется, Тэхён кожу там изодрать готов, хочется ещё, хочется большего. И Тэхён это получает. Юнги опускается на колени Чонгука, обвивает руками его шею, и младший целует Мина за ухом. Тэхёну в вены лучший наркотик пускают, впрыскивают с каждым грудным смехом Юнги, с каждым поцелуем Чонгука. У Тэхёна мозг всеми цветами радуги взрывается, приходится пальцами о край стола зацепиться, лишь бы не умереть от этого тягучего удовольствия, наполняющего нутро, лишь бы сосуды от разносящегося по ним кайфа не взорвались. Его колотит нарастающей крупной дрожью, хочется просить, молить, ещё, лишь бы не останавливались. Тэхён пускает изысканную смесь шприцом прямо в вены, не в силах взгляда оторвать — Юнги Чонгуку по губам мажет, и у Тэхёна передоз. Он чуть ли не в конвульсиях бьётся, подскакивает с места, кланяется и, попрощавшись до следующего раза, выходит за дверь. Тэхён точно ещё придёт. Как только его после этой дозы отпустит, он придёт за следующей, потому что наркотик, который принимает Тэхён — боль, а никто лучше Чонгука эту отменную дурь во вселенной не готовит. Только попробовав её, Тэхён чувствует себя живым — как сейчас. И пусть с каждым впрыском в кровь он отчётливо чувствует на языке крошки своего же раздробленного сердца — зато Тэхён живёт.